— Не мешай им работать, — произнёс он ей в ухо негромко. — Не мешай, Ника. Они делают всё. Ты сейчас им под руку только. Дай им работать.

— Пусти, — хрипло попросила она, не поворачивая головы. — Пусти, Захар Петрович, я помогу, я…

— Ника.

Одно слово. Одно-единственное. Но в тембре, каким оно было произнесено, стояло столько всего… И тридцать лет опыта, и сочувствие без сюсюканья, и железная уверенность, что сейчас будет так, как сказал он, что она задохнулась и замерла.

— Они лекари, — продолжил Коровин всё тем же тихим, ровным тоном, глядя мимо её виска на происходящее у койки. — А ты сейчас не лекарь. Ты невеста. И невеста не качает массаж, Ника. Невеста стоит и ждёт. Стисни зубы и жди.

— Он же умирает…

— Он живёт, — отрезал старый фельдшер с железной нежностью. — Пока они качают, он живёт. Не отнимай у него эти минуты, Ника.

И она обмякла, как это делает человек у которого разом отобрали все аргументы, и осталось только стоять, прижатой к чужой груди, и смотреть.

Тарасов стоял у койки.

Виски его ещё пятнадцать минут назад были русыми, с редкой проседью, а сейчас, за минуты реанимации, в этой проседи проступили новые белые пряди, и они увеличивались от разряда к разряду. Прямо на глазах у Вероники.

Руки его продолжали массаж ровным, нечеловеческим, почти механическим ритмом, но лицо превратилось в маску загнанного человека.

Семён держал утюжки и трясся.

Не весь, только руки с электродами. Пальцы стискивали пластик рукояток до побелевших фаланг, а предплечья подрагивали. Мелко, беспощадно, с той частотой, которую невозможно подавить волей.

— Четыреста джоулей! — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Разряд!

Новый электрический ток прошёл через Илью. Тело выгнулось, опало.

Монитор. Прямая линия.

— Ещё адреналин! — Зиновьева уже была у катетера, второй шприц в руке.

— Саша, — Тарасов не прекращал массаж, но повернул голову, — он не заводится. Синусовый узел заблокирован. Что мы ещё можем?

— Амиодарон! — Зиновьева метнулась к столику. — Триста миллиграммов болюсом! Если не заводится — ставим кардиостимулятор.

— Где ты возьмёшь кардиостимулятор в Петушинской ЦРБ в два часа ночи⁈ — рявкнул Тарасов, не переставая давить. — Саша!

Она не ответила. Рвала упаковку с ампулой.

И в этот момент Вероника Орлова поняла, что медицина проиграла.

Не умом — умом она уже полминуты как понимала, потому что видела, как Тарасов качает без толку, и как Зиновьева мечется от лекарства к лекарству. Как Семён бьёт разрядами в прямую линию. Она поняла именно чем-то другим. Той частью сознания, которая знает результат до того, как его объявят.