— Вы, два гения, — произнесла она ровно, и каждое слово её ударялось о кафель так же, как только что ладонь её ударилась о столик, — сейчас убьёте его быстрее, чем это сделала спорынья. Вы понимаете это?

Молчание.

— Вы меряетесь тут своими мозгами и рангами, — продолжила она, и голос её набирал, — пока человек задыхается между вами. Пока у него на мониторе пульс падает к сорока. Пока я смотрю, как вы устраиваете спектакль «магистр против гения» над моим женихом. Над лекарем, который вытащил половину Владимирской губернии с того света.

Она не кричала. Она чеканила.

— Наша команда, — голос её дрогнул, но не сломался, — фельдшеры, хирург, неодарённые диагносты, биокинетичка-первогодок и летающая белка, вытащили его с той стороны. Понимаете? С той стороны. Мы сломали себя, чтобы его сердце снова застучало. Захар Петрович отдал всю свою Искру до капли. Лена кровит из носа сутки. Тарасов сам полез в астрал, бросив массаж. Семён потерял сознание на кафеле. Я, — тут голос её сорвался на долю секунды, но она его выправила, — я, фельдшер с напёрстком Искры, шагнула туда, куда одарённые магистры ходить боятся. И всё это мы сделали за двенадцать минут. А вы, два великих специалиста, за двадцать минут работы только перессорились и чуть его не прикончили!

Пауза.

— Или вы работаете вместе. Прямо сейчас. По единому плану. Под контролем Александры. — Вероника перевела дыхание. — Или проваливайте оба. Мы своими силами справимся. Уж как-нибудь.

Если бы я умел сейчас физически плакать, я бы плакал. Если бы мог дышать глубже, то дышал. Я люблю эту женщину сильнее, чем саму жизнь, вероятно, которую она сейчас мне спасла в очередной раз.

Ника, ты прекрасна.

Ты великая.

Ты та, ради которой не грех в соседней палате ещё раз умереть, если надо.

Но не в этот раз.

В этот раз, пожалуйста, не в этот раз.

Тишина после её речи была такой, какой не бывает в обычных палатах.

Грач молчал.

Серебряный молчал.

Я слышал, как Тарасов у окна тихо, беззвучно улыбнулся. Есть такая особая форма улыбки хирурга, которая слышится через воздух: чуть сжимаются щёки, меняется дыхание, и в пространстве появляется характерный звук «х-мг». Глеб мой.

Зиновьева у доски перевела дыхание. Я услышал, как она поправила маркер в руке.

И первым заговорил Серебряный.

— Девушка права, — произнёс он ровно. Голос его потерял половину властной глубины, остался только голос сорокалетнего мужчины, которого только что поставили на место, и который это спокойно признаёт. — Лекарь Грач, ваши препараты конфликтуют с моим полем в точке приложения. Я это вижу по параметрам скана. Мы оба действуем правильно по своей линии, но мешаем друг другу. Какой у вас план?