Я посмотрел на таз.

На трубку.

И на то, с какой скоростью жидкость идёт по трубке. Быстро, без пауз.

— Профессор, — сказал я. — Сколько вы уже откачали?

— Пять литров, — ответил Мустафа-бей, не отрываясь от зажима. — По плану — семь. Это стандартная разгрузка, мы проводим её раз в четыре дня. Пациент переносит хорошо.

Пять литров за один сеанс. И они собирались откачать ещё два.

Я перевёл взгляд на Кемаль-пашу и увидел то, чего профессор Мустафа-бей пока не видел. Потому что он смотрел на трубку и на таз, а я смотрел на пациента.

Шейные вены, минуту назад слегка набухшие, совсем опали. Кожа на шее лежала ровно, без малейшего выбухания, и при каждом вдохе в надключичных ямках появлялись глубокие западения. Руки посинели от кончиков пальцев до середины ладоней. Дыхание, и без того поверхностное, стало ещё реже, и между вдохами теперь проходила пауза в три секунды.

— Профессор, — сказал я, и голос у меня стал спокойный, без лишнего обертона. — Перекройте дренаж. Сейчас.

Мустафа-бей поднял голову и посмотрел на меня. Я знал это выражение, видел его на лицах десятков лекарей за свою жизнь. «Вы мне будете указывать?»

— Молодой человек, — начал он, — процедура утверждена консилиумом…

Кемаль-паша открыл глаза.

Вернее, веки у него дёрнулись и между ресницами показались полоски белка. Зрачков я не увидел, глаза закатились. Из горла вырвался тонкий звук, какого живой человек издавать не должен. Это был стридор. Сужение верхних дыхательных путей от падения тонуса мышц глотки. Мозг начал отключаться.

Я пошёл к кровати.

Побежал бы, если бы между мной и пациентом были десять метров коридора. Здесь было пять шагов, и я прошёл их быстро, но без суеты, потому что суета в палате, полной чужих людей, это паника и потерянные секунды.

Я отодвинул плечом одного из ассистентов и перекрыл зажим на дренажной трубке. Ток жидкости в таз остановился. Я сжал трубку пальцами выше зажима и убедился, что она герметична.

Потом я обернулся.

— Гурам! Алексей Павлович!

Они стояли у стены, в дальнем углу палаты, позади свиты чиновников. Я увидел их одновременно: Гурам, с саквояжем в руке, лицо собранное. Алексей Павлович рядом, бледнее обычного, с расстёгнутым воротником рубашки.

Оба поняли раньше, чем я закончил фразу.

— Ноги! — крикнул я. — Поднимите ему ноги выше головы! Гурам, левую, Алексей Павлович, правую! Выше!

Гурам рванулся сквозь свиту, не глядя, кого задевает плечом. Он добрался до изножья кровати, подхватил левую ногу Кемаль-паши обеими руками и поднял её вверх. Нога была страшно лёгкой, я видел это по тому, как легко она пошла. В ней не осталось ни мышц, ни жира, одна кость в чехле из кожи. Алексей Павлович подхватил правую с другой стороны. Вдвоём они подняли ноги пациента под углом в сорок пять градусов и держали.