Я приложил два пальца к сонной артерии на шее Кемаль-паши.

Пульс пропал.

Я передвинул пальцы на полсантиметра, надавил глубже. Ничего. Кожа под подушечками была влажной и прохладной, и артерия под ней молчала.

— Ассистенты! — я обернулся к двум молодым лекарям, всё ещё державшим колбы с жидкостью на весу. — Физраствор в вену, струйно! Открыть зажимы на максимум! Давите на колбы руками, мне нужен напор!

Один из ассистентов среагировал мгновенно. Он повернул регулятор на капельнице, и поток жидкости из стеклянной колбы в трубку ускорился. Второй, молоденький парень, стоял на месте, руки у него тряслись.

— Давите, — повторил я, глядя ему в глаза. — Обеими руками. Жмите колбу, выдавливайте раствор в вену. Быстрее. Каждая секунда, это клетки мозга.

Он задвигался.

Мустафа-бей стоял в полутора метрах от меня, и лицо его было злым. Гнев и страх перемешались в этом лице так плотно, что отделить одно от другого было невозможно. Он открыл рот, чтобы приказать, потребовать объяснений, и не сказал. Потому что пациент перед ним синел, и это было сильнее любого протокола.

Я считал секунды.

На десятой, физраствор пошёл в вену под давлением. Оба ассистента жали на колбы, и я видел, как стеклянные стенки прогибались под их ладонями.

На пятнадцатой, ноги Кемаль-паши, начали работать. Пятьсот-шестьсот миллилитров венозной крови из нижних конечностей пошли вниз, к правому предсердию, под действием обычной земной гравитации. Без магии. Без Искры. По закону, который работал одинаково в любой стране.

На двадцатой я снова приложил пальцы к сонной артерии.

Удар. Слабый, еле ощутимый. Такой пульс бывает у человека, стоящего одной ногой за чертой. Но он был.

На двадцать пятой, второй удар. Чуть сильнее. Между первым и вторым прошло полторы секунды. Брадикардия, сердце едва шевелилось.

На тридцатой, Кемаль-паша вздрогнул. Всем телом, от плеч до пяток. Стридор оборвался. Рот раскрылся, и я услышал хриплый, долгий вдох, из тех вдохов, от которых наблюдателям хочется отвернуться.

Я не отвернулся. Я считал дыхательные движения. Восемь в минуту. Мало, но достаточно.

Давление я не мог измерить, потому что манометра у меня не было, но по наполнению пульса на сонной артерии я прикидывал: систолическое в районе шестидесяти пяти, семидесяти. Критически мало для здорового человека. Для кахексичного больного с асцитом это была жизнь.

— Опустите ноги, — сказал я. — Медленно. Не бросайте.

Гурам и Алексей Павлович медленно, осторожно опустили ноги на кровать. Я следил за пульсом. Частота поднялась до пятидесяти в минуту, сердце начинало компенсировать.