Профессор руководил процедурой. Он стоял, слегка наклонившись вперёд, и правой рукой регулировал зажим на длинной гибкой трубке, которая уходила под простыню, в правый бок пациента. По трубке в большой стеклянный таз на полу текла мутноватая желтоватая жидкость.

Лапароцентез. Откачка асцитической жидкости из брюшной полости.

Я перевёл взгляд на кровать.

Выписка Алексея Павловича была точной, и описание Гурама — «скелет, обтянутый кожей» было точным, и оба они при этом не передали того, что я увидел сейчас. Потому что медицинские термины описывают объективное состояние, а для того, что лежало на кровати, нужно было другое слово.

Кемаль-паша был живым противоречием.

Его лицо, руки, грудная клетка принадлежали человеку, который не ел месяцами. Скулы торчали под жёлтой, будто пропитанной йодом кожей. Ключицы выступали двумя острыми гребнями. Рёбра я мог пересчитать от двери. Предплечья, лежавшие поверх простыни, были тоньше моих запястий, и по ним проступала сеть вздутых синеватых вен, каждая из которых была видна отдельно.

Но живот.

Живот был чудовищным. Огромный, натянутый шар, несовместимый с остальным телом. Кожа на нём блестела от натяжения и просвечивала голубоватой сосудистой сеткой. Простыня не скрывала его контуров, а лишь обтягивала их, и от этого контраста у меня на секунду перехватило дыхание.

Из правого бока, чуть ниже рёберной дуги, торчала дренажная трубка, закреплённая пластырем и марлей. Трубка уходила в таз на полу. Таз был заполнен примерно наполовину.

Я прикинул объём. Литра четыре, может пять. И по скорости тока жидкости они ещё не собирались останавливаться.

— Прошу прощения, эфенди, — прозвучал голос Керим-бея за моим плечом. Он обращался к профессору. — Его превосходительство просил передать, что к нему прибыл лекарь из России для консультации.

Мустафа-бей обернулся.

На его лице я прочитал полный спектр эмоций. Удивление, раздражение и оценка. Он смерил меня взглядом с головы до ног, и в его тёмных глазах я прочитал мгновенный вердикт: молодой, иностранец. Не опасен.

— Добро пожаловать, — произнёс Мустафа-бей по-русски, с заметным акцентом и с вежливым холодом. — Я профессор Мустафа ибн Халиль, главный лекарь госпиталя. Чем могу быть полезен?

— Илья Разумовский, — ответил я. — Мастер-целитель. Я хотел бы осмотреть пациента.

— Осмотр возможен после завершения процедуры, — Мустафа-бей кивнул на трубку и таз. — Мы разгружаем брюшную полость. Ещё минут двадцать.

Я подошёл ближе.

Пациент дышал часто, поверхностно. Грудная клетка поднималась и опускалась мелкими толчками, и каждый вдох выглядел так, будто стоил ему отдельного усилия. Губы были сухими. Глаза закрыты, веки проваливались в глазницы.