Гурам, проверявший монитор витальных функций, обернулся. Я видел, как его глаза сузились.

— Если мы доказываем констриктивный перикардит, — продолжил я, смазывая кожу антисептиком, — это означает, что все восемь месяцев они откачивали воду из живота и кормили его таблетками для печени, а лечить нужно было сердечную сумку. Операция, которую любой торакальный хирург делает за три часа. Они убивали его бездействием, потому что не поставили правильный диагноз. И всё, что нужно было сделать, это назначить КТ перикарда.

Я промокнул антисептик марлевой салфеткой.

— Как думаете, что Султан сделает с Мустафой-беем и его командой, когда узнает?

Константин медленно выдохнул. Гурам перестал проверять монитор.

— Они не нас боятся, — закончил я. — Они боятся правды. И будут саботировать нас до последней минуты, надеясь, что время истечёт, Мустафа-бей нас выгонит, и всё останется как было. Паша умрёт через месяц-два от «неизлечимой болезни печени», профессор разведёт руками, скажет «воля Аллаха» и сохранит свои медали.

Алексей Павлович стоял у стерильного столика и раскладывал инструменты: проводник, интродьюсер, шприцы, физраствор для промывки.

— Страх начальства сильнее врачебного долга, — произнёс он, укладывая шприц параллельно проводнику. — Везде одно и то же. В Москве, в Муроме, в Измире.

— Поэтому мы не ждём от них помощи, — сказал я. — Работаем сами. Гурам на мониторе, витальные функции и ритм. Алексей Павлович, ассистенция, подача инструментов и промывка катетера. Константин, С-дуга, контроль продвижения зонда на экране. Справимся вчетвером.

Гурам повернулся к монитору, надел манжету тонометра на левое плечо Кемаль-паши и приклеил электроды. На экране побежала зелёная кривая ЭКГ, синусовый ритм, шестьдесят ударов, ось нормальная.

— Давление? — спросил я.

— Восемьдесят пять на шестьдесят, — ответил Гурам. — Низковато, но для его состояния терпимо. Сатурация девяносто три.

— Принято. Константин, дугу на грудную клетку. Прицел, правая подключичная вена, правое предсердие, правый желудочек.

Константин развернул С-дугу и щёлкнул педалью. На экране возникло серое рентгеновское изображение грудной клетки Кемаль-паши: рёбра, тень средостения, контур сердца. И по контуру сердца, та самая белая полоса, которую мы увидели на КТ двадцать минут назад. Отсюда, с дуги, она была тоньше, почти неразличимой на фоне рёберных хрящей, но я знал, что она есть, и теперь видел её.

Медсёстры стояли у дальней стены, скрестив руки на груди. Они смотрели на нас, и одна из них что-то тихо сказала другой по-турецки. Гурам, не поворачивая головы, ответил ей через плечо. Медсестра замолчала.