— Стерильность упаковки? — спросил я.

— Целая. Я проверил. Вакуумный индикатор в норме, разрывов нет, внутренняя поверхность сухая.

— Тогда сойдёт.

Алексей Павлович посмотрел на меня, и я увидел в его глазах вопрос, который он не стал задавать вслух. Просроченный катетер, это юридический риск, это формальное основание для обвинения в халатности, это повод для любого прокурора развернуть дело на сто восемьдесят градусов, если что-то пойдёт не так. Алексей Павлович, умевший просчитывать ходы лучше любого шахматиста, прекрасно это понимал.

— У нас нет выбора, — сказал я. — Восьмой френч убьёт ему вену. А без катетеризации у нас нет кривой давления, и без кривой Мустафа-бей не даст нам оперировать.

Алексей Павлович достал из кармана пиджака второй свёрток и положил его на лоток. Внутри лежал тонкий катетер пятого French, в мутноватой от времени, но целой стерильной упаковке.

— Взял на себя ответственность, — произнёс он. — Если кто-то спросит, скажу, что я достал его из своей дорожной укладки.

Я кивнул.

Мы двинулись по коридору к рентген-хирургической палате. Впереди Константин вёз каталку с Кемаль-пашой, Гурам шёл рядом, придерживая стойку капельницы. Керим-бей следовал за нами молча, как тень.

Рентген-хирургическая палата оказалась просторной: С-дуга (рентгеновская установка для контроля катетера в реальном времени), операционный стол, монитор витальных функций. Два прикроватных столика со стерильными укладками. На стенах, светильники в хромированных кожухах. Мрамор на полу. Всё чистое, новое.

Две медсестры стояли у дальней стены. Молодые, в накрахмаленных белых платках, с опущенными глазами. Они перебирали инструменты в лотке. Когда мы вкатили каталку, они посмотрели на нас одновременно, и в двух парах тёмных глаз я прочитал одно и то же. Они ждали, когда мы уйдём.

— Ассистировать не будут, — негромко сказал Алексей Павлович, кивнув в их сторону.

— Знаю.

Константин помогал Гураму перекладывать Кемаль-пашу на операционный стол и одновременно оглядывался по сторонам.

— Я не понимаю, — проговорил он. — Оборудование лучше, чем в Ростове. Мрамор на полу. Томограф последней модели. А персонал ведёт себя так, будто мы пришли убивать их пациента, а не лечить. Калибровали они, катетер слоновий подсунули, сёстры внезапно разучились говорить по-русски. Они хотят, чтобы он умер?

— Нет, — сказал я, вскрывая свёрток с катетером. — Они хотят, чтобы умер правильный диагноз.

Константин нахмурился.

Я натянул стерильные перчатки.

— Кемаль-паша — племянник Султана, — сказал я, подготавливая операционное поле на правой подключичной области пациента. — Мустафа-бей и весь этот госпиталь восемь месяцев писали в Стамбул, что лечат его правильно. Печёночная недостаточность. Лапароцентез. Гепатопротекторы. Каждый месяц отчёт во дворец: «состояние стабильное, прогноз осторожный, лечение продолжается». Восемь месяцев.