— С удовольствием, — произнёс он.

Он вошёл в кабинет и прикрыл за собой дверь. Через стекло я видел, как Гурам подошёл к рентгенологу, наклонился к его уху и заговорил. Лицо у Гурама при этом сохраняло выражение абсолютной доброжелательности. Рентгенолог слушал, и по мере того как Гурам говорил, цвет его лица менялся от оливкового к серовато-белому.

Через минуту рентгенолог молча поднялся из-за пульта, обошёл Гурама и вышел в коридор. Проходя мимо меня, он не поднял глаз.

— Аппарат наш, — сказал Гурам, выглянув из кабинета. — Костя, садись за пульт.

Константин уже перешагивал порог.

Мы вкатили каталку в зал. Портал гентри стоял открытым, ложе томографа выдвинуто. Константин сел в кресло оператора и несколько секунд изучал экран, водя пальцем по строчкам турецкого интерфейса. Он щёлкнул мышью дважды, переключил язык на латиницу и откинулся.

— Стандартный, — сказал он. — Везде одинаковые. Шаг среза?

— Один миллиметр, — ответил я. — Прицельно на перикард. Окно «костное» и «мягкотканное». Обе серии.

— Понял.

Мы переложили Кемаль-пашу на ложе. Он весил так мало, что я поднял его почти один, руки ощутили почти каждое ребро, каждый позвонок, острый гребень подвздошной кости. Пятьдесят один килограмм при ста восьмидесяти двух сантиметрах роста. Скелет, обтянутый пергаментной кожей.

Гурам установил капельницу на кронштейн аппарата, проверил скорость инфузии и кивнул мне.

— Готов.

Константин запустил протокол. Ложе поехало в портал, и Кемаль-паша исчез в кольце сканера. Низким звуком загудела рентгеновская трубка, от которого чуть вибрировал пол под ногами. На мониторе перед Константином начали проступать срезы.

Я встал за его плечом.

Серые тени органов ложились на экран полоса за полосой: лёгочные поля, корни бронхов, тень позвоночника. Константин прокручивал срезы вниз, к сердцу, и я видел, как его пальцы на колёсике мыши замедлились.

Сердечная тень появилась на двенадцатом срезе. Миокард, тёмно-серый, с ровными границами камер. Межжелудочковая перегородка. Правый и левый желудочки, симметричные, нормального размера, без гипертрофии.

Здоровое сердце.

И вокруг него полоса.

Константин перестал дышать и на экран уставились два расширившихся зрачка, отражавших голубоватый свет монитора.

Полоса обвивала сердце замкнутым кольцом. Ярко-белая на фоне серых тканей, плотная, толщиной в три-четыре миллиметра. Кальцинированный перикард. Известковый панцирь, намертво сросшийся с эпикардом и сжимавший миокард со всех сторон.

На «костном» окне полоса сияла так же ярко, как рёбра и грудина, и именно поэтому её не замечали. Она сливалась с костными структурами, маскировалась под артефакт, и рентгенолог, просматривавший срезы в обычном режиме, видел кости, рёбра и тонкое белое кольцо между ними, списанное на шум.