Керим-бей стоял в двух шагах от солдата. Он смотрел на Мустафу-бея, и лицо у Керим-бея было таким, какого я не видел за все дни совместной работы. Тёмные глаза сузились до щёлок, желваки ходили под кожей.

Мустафа-бей заговорил первым.

Он заговорил быстро, сбивчиво, по-турецки, обращаясь одновременно к Керим-бею и к солдату, державшему его запястье. Голос его дрожал, но в нём ещё оставался металл профессорского авторитета.

— Он говорит, — перевёл Гурам негромко, встав рядом со мной, — что это возмутительное нарушение протокола. Что он вводил гепарин для промывки катетера, стандартная процедура после катетеризации, чтобы предотвратить тромбообразование. Что вы, иностранные лекари, не имеете права врываться в его операционную с солдатами. Он подаст жалобу в медицинский совет и в канцелярию вали.

Мустафа-бей продолжал говорить, и с каждой фразой голос его набирал силу. Он почувствовал привычную, знакомую опору. Протокол и субординация, весь непробиваемый статус, защищавший его в этом госпитале восемь месяцев.

Ассистент у стены мелко, торопливо кивнул. Медсестра у раковины опустила глаза и тоже кивнула. Они верили своему шефу. Или делали вид.

Керим-бей повернул голову ко мне.

Вопрос стоял в его глазах открыто. Он не пытался его спрятать. «А вдруг профессор прав? Вдруг я только что совершил чудовищную ошибку, ворвавшись с солдатами в операционную к личному хирургу Османской короны?»

На кону стояла не только жизнь Кемаль-паши. На кону стояла карьера Керим-бея, его семья и, возможно, его голова.

Я подошёл к солдату.

Мустафа-бей замолчал на полуслове, когда увидел моё лицо. Я не знал, что именно он на нём прочитал, но профессор замолчал.

Я протянул руку и двумя пальцами, аккуратно вынул шприц из онемевших пальцев Мустафы-бея. Пальцы у профессора разжались легко, потому что солдатский захват парализовал мелкую моторику кисти, и удержать цилиндр было невозможно.

Шприц лёг мне в ладонь. Стандартный, с навинченной иглой двадцать второго калибра. Прозрачная жидкость заполняла цилиндр до отметки «4». Без маркировки и этикетки.

— Гепарин, профессор? — произнёс я по-русски, и Гурам перевёл мгновенно, не дожидаясь паузы.

Мустафа-бей кивнул. Он-то понял и без перевода.

Я повернулся к Алексею Павловичу.

— Алексей Павлович, у нас в укладке был хлорид бария. Подайте, пожалуйста. Стоит на инструментальном столике, в левом ряду, маленькая ампула с синей крышкой.

Алексей Павлович кивнул и вышел. Через пятнадцать секунд он вернулся с ампулой и стерильной пипеткой. Подал мне молча.

Я положил шприц на металлический лоток, стоявший на краю инструментального столика. Надавил на поршень и выдавил каплю жидкости на дно лотка. Прозрачная, бесцветная капля растеклась по нержавеющей стали и замерла.