После завтрака Ника вернулась в купе, её начало клонить в сон, побочный эффект ранних сроков и покачивания вагона, а я вышел в коридор, чтобы размять ноги.

Коридор вагона был узким и тихим. Ковровая дорожка приглушала шаги, за дверями купе изредка позвякивала посуда, и сквозь открытое окно в торце вагона тянуло запахом угольного дыма и осенней сырости. Я прошёл до тамбура, постоял у перехода между вагонами, глядя на мелькающие шпалы в щели между площадками, и повернул обратно.

На полпути мне встретился человек.

Он шёл навстречу. Среднего роста, в неприметном сером костюме и белой рубашке без галстука. Лицо у него было из тех, что забываешь через минуту после встречи. Правильные черты, коротко стриженные тёмные волосы, никаких особых примет.

Мы разминулись в узком коридоре, и я посторонился, пропуская его. Наши глаза встретились на долю секунды. Выражение его лица не изменилось, абсолютный ноль коммуникации, как будто он прошёл мимо предмета мебели. Я ответил тем же.

Менталист из левого купе. Первый, которого я увидел за полтора дня пути. Профессионал. Даже мимолётный контакт глаз был рассчитан достаточно, я его зафиксировал, слишком мало, чтобы стороннему наблюдателю показалось, что мы знакомы.

Я вернулся в купе. Ника дремала, подтянув колени к животу. Я сел на свой диван, взял с полки медицинский справочник Снегирёва, который таскал с собой в дорогу, и открыл на главе о гиперемезисе беременных, на случай, если утренняя тошнота у Ники усилится. Чтение было рутинным, успокаивающим, и я прочитал две страницы, прежде чем в дверь постучали.

Стук был лёгким, два коротких удара костяшками, с паузой между ними.

Ника открыла глаза.

— Ты ждёшь кого-нибудь? — спросила она тихо.

— Нет.

Я встал и открыл дверь.

На пороге стоял Алексей Павлович, а за его плечом была Марина. Вблизи, при дневном освещении коридора, я рассмотрел его жену подробнее, чем вчера. Женщина лет тридцати, с мягким круглым лицом и тёмно-русыми волосами, уложенными в простую причёску. Цвет кожи ровный, следов вчерашней мигрени нет. Анальгин помог, или мигрени не было.

В руках у Марины была прямоугольная картонная коробка, перевязанная атласной лентой.

— Илья Григорьевич, — сказал сосед, его голос звучал тепло и не навязчиво, — мы хотели вас отблагодарить. Ваше лекарство подействовало, Мариночке стало намного лучше. Вот, позвольте, — он кивнул на коробку в руках жены, — это белёвская пастила, мы везём из Москвы. Не составите ли нам компанию за чаем? Мы ненадолго, обещаю.

Марина улыбнулась открытой, немного застенчивой улыбкой, которая шла ей куда больше, чем вчерашняя бледность с мокрым полотенцем у виска.