Ника сошла на перрон и зажмурилась.

— Господи, — сказала она, — наконец-то тепло.

Я промолчал, потому что «тепло» было для этого климата было преуменьшением. На мне мгновенно промкла рубашка между лопатками.

Прощались у вагона.

Алексей Павлович пожал мне руку крепко, задержав ладонь на секунду дольше положенного. Рукопожатие было тёплым, и в нём чувствовалась благодарность.

— Если мембрана подтвердится, я вам сообщу.

— Сообщите в любом случае, — ответил я. — Мне важно знать, даже если я ошибся.

— Вы не ошиблись, — сказал Алексей Павлович, — Я достаточно долго работаю, чтобы отличить гипотезу от диагноза. У вас был диагноз.

Гурам обнял меня по-кавказски, коротко и сильно. Константин пожал руку, нервно улыбнулся и полез в карман за платком. Жара и волнение делали с ним одно и то же.

Марина подошла к Нике и тихо сказала ей что-то на ухо. Ника улыбнулась и кивнула. Я не расслышал, но по Никиной улыбке догадался, что Марина пожелала ей лёгкой беременности, и это было сказано с теплотой.

Трое лекарей сели в поданный экипаж и уехали в сторону правительственного госпиталя, и последнее, что я увидел, как Константин в окне экипажа разворачивает салфетку с моей схемой и тычет в неё пальцем, объясняя что-то Гураму.

Мы остались на перроне.

Вокзал Измира шумел. Носильщики с тюками на плечах, торговцы лепёшками у выхода, извозчики, зазывающие пассажиров гортанными криками на турецком, и над всем этим, белое раскалённое небо, режущее глаза.

К нам подошёл человек.

Среднего роста, в светлом европейском костюме из льна, с соломенной шляпой-канотье в руке. Лицо загорелое, с короткими усами. Глаза серые, спокойные. Он остановился в двух шагах от нас, приподнял шляпу и произнёс по-русски, с едва заметным южным говором:

— Синий кедр.

Я ответил не сразу. Пароль мне сообщил Серебряный на вечерней встрече, за день до отъезда из Мурома, и до сих пор пользоваться им не приходилось.

— Белый карниз, — ответил я.

Человек кивнул, и профессиональная цепкость в его глазах уступила место обычной деловой вежливости.

— Рустам Аскерович, — представился он. — Я ваш провожатый на время пребывания в Измире. Позвольте ваши вещи.

За его спиной, в пяти метрах от нас, двое менталистов Серебряного вышли из соседнего вагона. Один из них, тот самый, с непроницаемым лицом, мимоходом посмотрел на Рустама Аскеровича и едва заметно опустил подбородок. Кивок длился долю секунды. Подтверждение: свой.

— Рустам Аскерович, — сказал я, забирая у носильщика наш чемодан, — какой план?

Провожатый надел канотье и повёл нас к выходу. Шёл он быстро, уверенно маневрируя между тюками и тележками, и по его походке с лёгким разворотом плеч, я опознал армейскую выучку. Ещё один бывший военный на службе Канцелярии.