— Да понял я, понял. — я помотал головой, не желая снова утонуть в его бормотании, но желая потянуть немного время. — Я же не сказал, что не хочу. Я спросил, а что если я не хочу? Ну, чисто теоретически?

— А-а! — он махнул тремя руками, заметно расслабляясь. Складки на лбу разгладились. — Ну это-то дело нехитрое. Если, значитса, дух себя не утратил, не стал голодным, значит, или не развалился как квашня, но в реестр, это самое, не хочет, то он, значит, нарушитель порядка. Пособник, значит, хаоса и разложения. Таким мы, так сказать, по-дружески, по-доброму так говорим: дружище, давай-ка исправляйся. Мы тут все добрые вольные покойнички, но закон есть закон. А то, если не по закону жить, то хаос будет, а хаос это совсем не порядочек.

— Ого, да вы весьма… — я хотел сказать «гуманны», но в последний миг сменил слово на: — Доброжелательны. А если злостный нарушитель перековываться не желает?

Серый, явно уже не видя во мне угрозы и настроившись на открытое общение, широко улыбнулся всей парой сотен клыков.

— Ну, новенький, всяческих этих самых тюрем да темниц нет у нас. Дух и в мире смертных птица вольная, а уж тут и подавно. Мы взаперти никого не держим.

Я постарался скрыть проступившее облегчение. Улыбнулся собеседнику в ответ, тоже расслабляясь, и спросил:

— Значит, просто отпускаете таких своей дорогой после воспитательной беседы? Здорово тут у вас!

Серый посмотрел на меня с искренним недоумением. Поелозил клыками по толстым губам.

— Ты чего, новенький? Если бы у нас так было, тут всё было бы ужасно непорядочно, и вообще, наверное, не было бы давно ничего. С хаосом и разложением-то, значит, тоже нужно бороться, всё в порядочке держать. Поэтому таких, кто после дружеской беседы не перекуётся, мы, значит, кушаем. И от того всем лучше — слуга хаоса в своём порядочке на переплавку отправляется, как и положено доброму духу, а у нас всё чинно благородно.

Теперь все усилия я прилагал уже к тому, чтобы скрыть забегавшие по коже мурашки. Я их не то чтобы ощущал — вообще все чувства здесь заметно притупились. Но чуял, что мурашки бегают, и что могут легко меня выдать.

Но было не только это. Не только внезапный страх за то, что меня сейчас на месте и схарчат. Была ещё и вспыхнувшая в груди ярость.

Она возникла из каких-то неведомых глубин моего разума. Соткалась из тех дней, когда я дрожал от страха, ожидая киллеров бывшего босса. Когда переродился калекой и не мог встать с кровати, и Лод без труда сжимал мне горло своей ничтожной силой. Когда едва не обмочился от страха в заливе, судорожно думая, как же прикончить двоих бойцов ножичком.