— Летать. — кивнул я головой. — И я, действуя наугад, по наитию и желанию, натрансмутировал себе… — взгляд снова поднялся на тучи. — Облако. Такое, плотное, на котором можно полететь. И я оставляю после себя рецепт — рецепт летательного средства. А другой трансмутатор, взяв этот рецепт, может вовсе и не думать об облаках. А думать, например, о железной птице, которая будет его носить на себе. Верно? Или, наоборот, лично он может и не знать железа, но в мире-то оно есть, и Системе известно…

— Верно, верно, Авий. — Управитель слушал меня с нарастающим интересом. — Ты действительно хорошо схватываешь. Нельзя трансмутатору создать «рецепт такого-то облака». Просто потому что он не может учесть всю бесконечность переменных, повлиявших на его результат. А другой, делающий всё по рецепту, никогда не получит в точности такой же результат. Потому что мир находится в вечном неповторимом движении.

Вот, значит, как. Видимо, здесь действует что-то сродни нашумевшему на Земле «эффекту наблюдателя», суть которого просто в том, что невозможно учесть все мельчайшие факторы, которые влияют на квантовом уровне.

Здесь же — если я способен буквально погрузиться в «память вещей» — материи должны быть ещё тоньше квантов. Чёрт, как это всё на самом деле увлекает! Давно мне не было так интересно разобраться в чём-то новом и…

— Вижу, уроки начались до встречи с наставником. — раздалась едкая усмешка. Знакомый дребезжащий голос. — Похвальная тяга к знаниям.

Я вскинул голову, отвлёкшись от грязи под ногами, которую созерцал. Мы с Управителем стояли на краю трущоб. Неподалёку от того самого места, где мы совсем недавно крались, радуясь каменной тропке среди грязи.

Теперь всё здесь изменилось до неузнаваемости. Вместо могучей отвесной скалы, чья тень нависала над трущобами — испещрённая трещинами и рытвинами груда камней и песка, похоронившая под собой значительную часть домов и, наверняка, людей.

Вместо нищенских, но добротных лачуг, ютящихся стена к стене на узком илистом побережье, и выстланных между ними аккуратных дорожек для патрулей — пепелища, развалины, выломанные стены и рухнувшие крыши.

И уцелевшие дома, превращённые в огромные общежития. Взгляд упал на, кажется, добрый десяток лачуг, которые толпа худых юношей и девушек соединяет свежими стенами, состоящими из обломков других зданий.

Жизнь здесь кипит даже в ливень. Даже несмотря на то, что серые ледяные волны с моря подтапливают ближайшие к берегу постройки, облизывая тёмные сваи, на которых те стоят.

Но это болезненная жизнь. Перед глазами сразу всплыли картины бразильских или индийских трущоб после какого-нибудь урагана или наводнения, обсасываемые ведущии новостей.