Я тяжело дышал, едва способный нагнуться за мечом, валяющимся в траве. О «хрупкости» или «изяществе» фигурки моей наставницы уже вовсе не думалось. После того, как, с места сиганув на пару метров, она одним лёгким росчерком клинка вышибла у меня меч и подсекла ногу, хотя я был более чем готов сопротивляться, эти мысли как ветром сдуло.

Нет, Эльмея — яндарил. А они и так-то сильнее и ловчее людей. А уж две ступени Закалки, разделяющие нас, и вовсе образуют пропасть.

Жаль, девчонка, ослеплённая собственной крутизной, этого не осознаёт.

— Ого, ты выдержал удар! — присвистывает она, стоя надо мной, вновь валяющимся в траве. Но на этот раз с зажатым в руке мечом. Ладонь раскалывается от боли. — Жаль, всего один, но и это неплохо для смертного. Мои тренировки явно дают результат!

Хотелось… о-о, много чего хотелось. Послать к чертям излишне самоуверенную дамочку. Ответить что-нибудь колкое, поиздеваться, что, уверен, удалось бы мне без большого труда. А от одной мысли о том, как жутко всё будет болеть завтра, хотелось просто бросить клинок в траву и пойти домой.

Но я ничего не сказал. Не усмехнулся. Не ушёл. Даже то, что за чёртов день унижений и боли Закалка продвинулась лишь на четыре с небольшим процента, не заставило меня открыть рта.

Потому что я кое-что понял. Точнее, предположил… но мне это предположение кажется верным. Не проучить Эльмею Управитель хотел этим своим решением. Вовсе нет.

Если так вдуматься, ведь даже в теории — с чего бы Эльмея должна что-то переосмыслить? Если у неё выйдет меня «закалить», она станет гордиться собой ещё сильнее. Если не выйдет — просто походя спишет свою неудачу на мою лень, слабость… смертность.

Так не в том ли дело, что Эльмея и не должна «встать на место» после этих занятий? В багровых закатных лучах я плёлся рядом с Эльмеей. Всё болело, я едва не волочил меч по траве, то и дело поглаживая спину и рёбра.

А она… она буквально лучилась от счастья! Едва не вприпрыжку бежала в деревню, к ужину.

— Здорово вышло, правда⁈ — обернулась она на меня, словно не замечая моих посиневших губ и потной рожи. — Ничего-ничего. Я, помнится, после… наставлений и стоять-то не всегда могла! Зато четыре процента за день, Авий! В первый же день! Каково, а?..

Я собирался было всё-таки чертыхнуться, высказать что-нибудь этакое дамочке, которая так счастлива тем, что часы напролёт колотила меня до полусмерти. Но… что-то я увидел в её глазах.

Что-то, очень и очень отличающееся от самоуверенности, самодовольства, или бахвальства.

Что-то, очень похожее на мольбу. На робость. На ожидание.