— Что?

— В сорок пятом году, мам! На фронте! Они точно знали, что их посадят. Цензура! Они знали про цензуру. Они не хотели погибнуть в конце войны. Что там десять лет лагерей по сравнению со смертью? И они ведь оба выжили. Несмотря на жуткие условия, о которых пишет Солженицын.

— И оба доживут до развала СССР, — мог добавить я, но не добавил.

— Как-то так, — пожал я плечами.

Мама молчала, призадумавшись. А я подумал, что она вспомнила своего отца-моего деда, тоже «присевшего» на пару лет за чужую растрату и реабилитированному по вновь открывшимся обстоятельствам. Нашли настоящего расхитителя, хм, социалистической собственности. Пил дед тогда сильно… Как и сейчас, да… А работал бухгалтером в совхозе. Кто-то ключи от сейфа у дела и позаимствовал. А потом и деньги схитил. Вот так вот бывает. Водка — козёл!

— Надо самой почитать. А ты откуда взял другие цифры? Ирина Юрьевна дала?

— Ага, — кивнул я головой.

— М-м-м… дело в том, что официальные цифры репрессированных не публиковали. Где бы их взял писатель. Хоть Солженицын, хоть другой кто? И как писатель он имеет право на гиперболы.

— И оправдывать власовцев и предателей? — хмыкнул я.

— Война — страшная штука, — сказал, появившийся в дверях отец. — А человек слаб.

— Это понятно, — сказал я несколько более пренебрежительным тоном чуть хотел.

Брови у отца шевельнулись

— Извини, пап. Хотел сказать, что не это имел ввиду.

— А что? — расслабился, напрягшийся от хамства сына, отец.

— Солженицын — враг государства и не скрывает этого. И реальный враг народа. Ведь он порочит, умоляет его подвиг. Ты сказал, что война — страшная вещь. Тогда тем более надо возвышать тех, кто, не смотря ни на что, выстоял. Он не любит русских.

Отец с мамой переглянулись.

— Ты только не говори так больше никому, — сказал папа.

— Русские у нас, папа, это те, кто живут в России. Это и узбеки, и грузины. Они живут по-русски, говорят по-русски, думают по-русски, значит они русские.

— Русские грузины? — усмехнувшись, спросил папа. — Оригинальная трактовка советского человека.

— Не было бы русских и СССР бы не было, — сказал я, пожав плечами.

Для меня это было очевидно. Для родителей — нет. Поэтому они лишь улыбнулись. Было ещё не поздно, тем более, что июньская ночь ещё не началась. Я поужинал и вышел во двор, надеясь, что кого-то там встречу. Встретил, чо.

— Привет, Шелест, — поздоровался Валерка Гребенников.

— Привет, Гребенников, — поздоровался я.

Валерка удивлённо поднял одну бровь, а другую опустил, раздумывая над моими словами. По фамилии я его обычно не называл. Либо по имени, либо по прозвищу.