Я стоял напротив Андропова, как петух, готовый накинуться и заклевать насмерть.
— Тихо вы, горячие финские парни, — сказала Ирина Юрьевна, чуть повысив тон. — Ты, Миша, сбавь обороты. Соответствуй заявленным семнадцати годам. И ты, отец, что такое говоришь? Кто чужой? Михаил? Да, если не он, то кто? На кого положиться, как не на него? Прав он. Я послушала его аргументы. Рассуждает разумно. У него с той жизни обязательства остались. Хочет с ними сначала разобраться. А помогать он не отказывается. Вот и про счета рассказал… Правда, хм… Не те это счета, Миша, которые вскрыть можно. А вот тему ты правильную поднял. Есть конкретные предложения?
Я быстро восстановил дыхание и сердцебиение, а вот Андропов стоял красно-малиновый и хватал воздух ртом.
Подойдя ближе, взял его за руку и отвёл к креслу, куда усадил. Десять минут они молчали, а я, продолжая держать Юрия Владимировича за руку, рассказывал пришедший мне сегодня в голову бизнес-план.
* * *
[1] Закрытый город в Пензенской области России. Ныне — Заречный.
Глава 19
— Ты совсем вернулся? — продолжая тихо шмыгать носом и вытирать его платком, спросила меня мама уже в пятый раз.
— Слушай, Надежда, ну, сколько можно? — собрав брови на переносице, спросил отец. — Ты что мокроту разводишь? И так в квартире сыро от тумана. Приехал и приехал! Правильно сделал. Мы бы туда не поехали всё равно. Тут и твои родители, и мои родичи. Вместе мы как-то выживем, а там? И что, что там дом с участком? Здесь тоже можно дачу взять. Но кто на ней работать будет?
— Не нужна нам дача. Мне и маминого огорода хватает, — сказала мама. — Весной посади картошку, осенью убери. Сейчас ещё Миша с Ириной выросли. Раньше, хоть ездили в Губерово, помогали. А как мама сейчас одна будет справляться? Дед-то продолжает пить!
Последние слова она обратила мне и даже с некоторым упрёком.
— Фирма алкоголизм не лечит, — сказал я улыбаясь. — Се болезнь нервическая и нам не доступная. Всё в руках господа.
Мама фыркнула и улыбнулась.
— И где такого нахватался?
— Да отец Фёдор по старославянски чешет, аки сам Филарет.
Был вечер. Прилетел вечерним рейсом. Я сидел на своей «Ладоге» и трогал её рельефную поверхность покрытия ладонью. На ткани имелся какой-то сложный витиеватый рисунок, выполненный разноцветными нитками в жёлто-оранжево-коричневых тонах. Очень хорошо подходившему к нашему ярко-жёлтому полу и паласу, тоже желто-оранжево-осеннего цвета.
Рассказывая о том, как жил в Москве и как ездил на Бикин и почему скоропостижно удрал из отчего дома, я расхаживал по комнате и рассматривал комнату-зал, свою аппаратуру, новую хрустальную люстру, которую, я знал из прошлой жизни, мама купила на накопленные деньги по очень большой цене. А отцу сказала, что на премию и задёшево. Она потихоньку подкапливала денежки после того, как отец в запале ссоры сказал, что если она не уживётся с его роднёй, то он её оставит. Родня, де, ему дороже. Потом-то он извинялся и убеждал, что никогда нас не бросит, но мама была умная женщина и деньги на всякий случай копила. А они так и прожили вместе, пока смерть отца не разлучила их.