Касьянов шагнул назад, поджал нижнюю губу, с озадаченным выражением лица покрутил головой, посмотрел на меня.

— Силён. Кхм. Хотел спросить на счёт сценария. Значит, с Высоцким не стоит говорить?

— Зачем?

— На счёт роли?

Я покрутил головой.

— Не стоит. Напротив роли уже стоит ваша фамилия.

— Как каскадёра-дублёра?

Я отрицательно покрутил головой.

— Как исполнителя главной роли.

— Думаешь, утвердят?

— Уверен. Не утвердят, не будет фильма. Но, думаю, всё сложится, так как надо.

— И ты сам там будешь сниматься?

— Буду, — вздохнул я. — Куда деваться?

Касьянов повернулся к Штурмину.

— Пошли, Лёша. Нам здесь делать нечего.

Штурмин тяжело поднялся из кресла и, качаясь словно пьяный или в полном бреду, пошёл на выход.

— Сильно его шандарахнуло, — подумал я и сказал вполне серьёзно: — Вы заходите, если что.

Касьянов улыбнулся.

— Уж лучше вы к нам.

Я улыбнулся тоже.

— Меняйте вывеску, Тадеуш Рафаилович. Армейский рукопашный бой — всему голова. И штыковой бой ввести снова надо.

— Может, всё-таки, зайдёшь в зал? — спросил он. — Покажешь своё каратэ.

Я вздохнул.

— Всем будет грустно.

— Почему? — удивился Касьянов.

Я подумал.

— Рассказать притчу?

Мне кивнули, причём и Штурмин тоже.

— Отошёл, что ли? — подумал я и начал рассказ.

— В одном даосском монастыре жил монах, который хорошо умел драться. Какие бы враги не нападали на монастырь, монах выходил против них и побеждал их. Другие монахи приставали к нему:

— «Научи, научи нас также драться, как ты».

Монах долго отказывался, но не объяснял почему не хочет учить, а лишь крутил головой. Тогда другие монахи стали повторять за ним его движения и многие из них тоже стали хорошо драться. Не так, как учитель, но всё-таки. Однако, сколько они не наблюдали за учителем дальше, и не повторяли его движения, лучше драться у них не получалось. Тогда они снова с плачем обратились к нему и монах сжалился.

— Поймите, олухи, я не учусь драться, — сказал он. — Я пытаюсь научиться летать.

Ученики сильно удивились, потому что он не махал руками, как крыльями и подпрыгивал вверх, не чтобы улететь, а чтобы ударить выше и сильнее.

— Но ты же ещё не можешь летать, — сказали ученики.

— Не могу, — сказал он. — Но я старательно учусь и, когда тренируюсь, думаю о том, что когда-нибудь я полечу.

Замолкнув, я посмотрел на своих гостей и продолжил:

— На самом деле монах обманул своих учеников. Он просто не хотел их учить тому, чему его научил другой монах и чему он учился у него долгие двадцать лет. У него не оставалось времени на то, чтобы научить всему. Не было этих двадцати лет. А может и были, но он не знал и не хотяе оставлять учеников на половине пути. Да и понял он, что ученики не хотят чтобы он научил их летать, потому, что не поверили, что он может их научить.