Внутренние коридоры Большого к вечеру притихли, словно гигантский улей, уставший от дневного гула. Плотницкие мастерские затихли, монтёры разошлись по пивным, и лишь из глубины главного здания доносился тонкий, щемящий сердце звук.
Алексей поднялся по узкой винтовой лестнице к боковым кулисам и осторожно приоткрыл тяжелую суконную портьеру, пахнущую вековой пылью и нафталином.
Огромный зрительный зал тонул в густой, бархатной тьме. Золоченые ярусы лож, лепные купидоны и партер казались пустыми глазницами гигантского корабля, застывшего на вечной стоянке. Главная хрустальная люстра дремала под куполом, укрытая холщовым чехлом, и единственным островком жизни во всем этом циклопическом пространстве оставалась сцена, залитая бледным лучом одинокого дежурного софита.
Оркестровой ямы не было слышно. У самой рампы, примостившись на венском стуле возле пюпитра с керосиновой лампой, сидел сухонький седой скрипач в поношенном вязаном жилете. Старик склонил голову к грифу, закрыв глаза, и вел смычок с такой отрешенной, пронзительной грустью, что морозная городская суета с ее погонями, протоколами и злыми прокурорскими спорами мгновенно осыпалась за порогом, словно прошлогодний пепел.
А в центре светового круга танцевала Майя.
Она двигалась почти беззвучно, едва касаясь потертых досок сцены носками пуантов. На ней было простое темное репетиционное трико с открытыми худыми плечами, а поверх бедер полоскалась короткая марлевая юбка-шопенка. Никакого парадного блеска, никаких аплодисментов и нарядной публики — только бесконечный, изнуряющий труд на грани человеческих жил. Девушка замирала в арабеске, вытягиваясь в струну, на секунду казалась невесомым стеблем, готовым переломиться от дыхания зала, и снова уходила в мягкое, тягучее вращение под плачущий вздох скрипичной струны.
Алексей замер в тени портала, боясь шелохнуться и скрипнуть половицей под кованым каблуком.
Сыщика вдруг пронзило странное, совершенно не свойственное советскому милиционеру чувство. Там, в сырых снегах Сокольников и на обледенелых скамейках Нескучного сада, лежали мертвые тела, сведенные судорогами удушья, а здесь живой человек превращал эту же самую плоть в чистый, летящий дух. И от понимания того, насколько эта хрупкая красота беззащитна перед тяжелой рукой с шелковой жилой, у старлея перехватило горло.
Скрипач снял смычок с вибрирующей струны, издав долгий, затухающий аккорд, и устало опустил инструмент на колени:
— Довольно на сегодня, Майечка. Ножка у вас все еще не до конца держит приземление во втором такте. Берегите связку, милая, до премьеры десять дней, а сцена халтуры не прощает.