— А ты, оказывается, не только стрелять умеешь, старший лейтенант. Учитель из тебя строгий, но… надежный. С тобой не страшно. Даже в подвале.
Они уже собирались собрать рассыпанные по песку гильзы, как вдруг тяжелая кованая дверь в начале галереи с глухим грохотом распахнулась, впуская в тир клубы морозного воздуха и звонкий топот сапог.
По ступенькам кубарем скатился молодой постовой сержант из дежурной части. Лицо парня было белым, как мел, ушанка сбилась набок, а рука судорожно сжимала телефонную трубку полевого аппарата:
— Товарищ старший лейтенант! Товарищ Шестакова! Беда на Калитниках!
Платонов мгновенно подобрался, вся мягкость момента слетела с него в долю секунды, уступив место стальной пружине сыщика:
— Что стряслось, сержант? Докладывай четко!
— Полчаса назад у Калитниковского кладбища… в подвале заброшенной котельной нашли пацаненка, — задыхаясь, выпалил боец. — Газетчика вокзального, Чижа! Горло перерезано бритвой от уха до уха! А капитан Громов… Капитан на связь не вышел! Явка провалена, товарищи командиры! Шеф приказал срочно поднимать весь убойный отдел в ружье!
Холодная волна ударила Платонову в затылок.
Чиж мертв. Явка сожжена. А Костя Грач — один, без оружия, с фальшивыми документами на руках — остался в логове волков, которые уже пустили первую кровь.
Глава 29
Снег у Калитниковского кладбища не успел побелеть. Под низкими сводами полуразрушенной кирпичной водокачки, где еще с Гражданской войны стояли заброшенные чугунные баки, он был истоптан десятками тяжелых подошв и залит мерзлой копотью.
Платонов присел на корточки перед телом, придерживая полу москвички.
Мальчишка лежал на боку, поджав колени к худой груди в драном ватном пиджачке, из прорех которого клочьями торчала серная вата. Брезентовая сумка из-под «Вечерней Москвы» валялась в двух шагах, втоптанная в ледяную корку; газеты разлетелись веером, примерзнув к мокрым кирпичам. Горло Чижа было располосовано одним коротким, страшным ударом от уха до уха — кровь уже застыла плотным, темно-бордовым студнем на воротнике, а широко распахнутые остекленевшие глаза пацана смотрели в темный свод водокачки с тем безнадежным, детским удивлением, от которого у Алексея побелели костяшки сжатых кулаков.
Рядом тихо, с прерывистым вздохом опустилась на колени Вера. Девушка тронула тонкую шею мертвого связного пальцами в перчатке, отдернула руку и зажмурилась, с силой закусив губу:
— Господи… Да за что же его так? Он же ребенок совсем, Платонов… Лет четырнадцать, не больше…
— Шестнадцать ему было, — глухо, как из подвала, отозвался опер, поднимаясь на ноги. — На два года приписал, чтоб на вокзале газетами торговать позволили. Работали бритвой-опаской. Подошли сзади, пока он высматривал связного. Ни допроса, ни шума. Зарезали, как цыпленка, и бросили в сугроб.