А на приставном столике у окна, накрытая потертым чехлом из серого дерматина, стояла тяжелая трофейная пишущая машинка «Ундервуд».
Платонов достал из кармана чистый бланк допроса, заправил его под резиновый валик и плавно ударил подушечкой пальца по клавишам нижнего ряда, набрав несколько случайных слов.
Звякнул колокольчик возврата каретки.
Сыщик поднес отпечатанный листок к лучу фонаря, и сердце его забилось ровно и уверенно, как часовой механизм.
Буква «е» в каждом напечатанном слове заваливалась вправо ровно на полмиллиметра, а верхняя округлая дужка литеры оставляла на бумаге тонкий, едва заметный глазу скол с характерной смазанной засечкой. Текст полностью совпадал с тем оттиском, который Вера успела запомнить в прокуратуре перед тем, как копию доноса уволокли на Лубянку.
— Она, — тихо, но со стальной тяжестью произнес Платонов, пряча тестовый листок во внутренний карман москвички. — Писал лично Коренев. Без лаборантов и машинисток, сам ночами выстукивал каждую кляузу.
— Адрес его знаешь? — Громов поправил кобуру под ватником, и в его здоровом глазу зажегся тот недобрый, холодный свет, с которым фронтовые разведчики уходили в ночные рейды за линию фронта.
— Земляной Вал, дом тридцать два. Купеческий особняк, отдельная квартира на бельэтаже.
— Ну так чего мы ждем, старлей? — осклабился капитан, плотно притворяя дверь доцентского кабинета. — До рассвета еще два часа. Самое время навестить дорогого коллегу и справиться о его драгоценном здоровье. У меня к этому писателю накопилось очень много сугубо медицинских вопросов.
Глава 34
До Земляного Вала добрались на попутном грузовике с пустыми молочными флягами, дребезжавшими в кузове на каждом ухабе Садового кольца. Шофер, пожилой мужик в засаленном ватнике, высадил оперов у чугунной решетки старого трехэтажного особняка, прятавшегося в глубине темного двора за вековыми липами.
Город в пятом часу утра был безлюден и глух. Мокрый мартовский снег перешел в колючую ледяную крупу, серо шуршавшую по жестяным карнизам и мутным стеклам полуподвалов.
Платонов и Громов поднялись по широкой парадной лестнице с витыми коваными перилами на бельэтаж. Здесь, в отличие от обычной басманной коммуналки, пахло не кислыми щами и горелым керосином, а застарелым духом купеческого благополучия: вощеным дубом, дорогим табаком и тяжелой сытостью отдельных барских квартир, чудом уцелевших в послевоенной тесноте.
На массивной дубовой двери темнела новенькая костяная пластинка с аккуратной гравировкой:«Доцент Аркадий Ильич Коренев» . Под табличкой тускло поблескивала полированная латунная пуговица электрического звонка.