— Зато теперь мы знаем его почерк во всех деталях, — Платонов аккуратно закрыл картонную папку и бережно убрал ее под мышку. — В сорок седьмом он снял прядь слева. В прошлый четверг в Нескучном — снова слева. А позавчера у Новодевичьего — справа. Он охотится парами. Словно шьет костюм или собирает мозаику, в которой каждой детали отведено строго определенное место.
Вера Николаевна подняла на Алексея взгляд, в котором больше не осталось сомнений. Лицо следовательницы было бледным, но в глазах горел тот самый упрямый, несгибаемый огонь, с которым идут на самые тяжелые процессы:
— Полковник Дронов требовал от нас фактов, Платонов. Мы получили не просто факт — мы получили неопровержимое материальное доказательство того, что убийства связаны одной рукой и тянутся из прошлого.
— Дронову эту папку пока показывать нельзя, — твердо осадил ее Алексей. — Полковник закусит удила, заявит, что мы вытащили старый архивный хлам, чтобы оправдать собственную беспомощность, и передаст дело в МГБ под видом «недоследованной диверсии сорок седьмого года». А там чекисты закроют всех артистов на три месяца в одиночках, пока настоящий убийца будет спокойно выбирать следующую жертву.
— И что вы предлагаете? — тихо спросила Вера, подходя ближе к сыщику.
— Составить подробную анатомию зверя, — ответил Платонов, глядя в темноту подвального прохода. — Мы не станем прочесывать весь трехмиллионный город. Мы нарисуем его точный портрет: его возраст, его привычки, его образование, круг его общения и место, где он живет. Мы заставим его самого сделать шаг в нашу сторону.
— Анатомию зверя… — прошептала Шестакова, пробуя незнакомое, пугающее словосочетание на слух. — Звучит как вызов всей нашей юриспруденции, Платонов. Но, бог видит, у нас нет другого выхода. Пойдемте наверх. В дежурке остыл чайник, а у нас впереди самая длинная ночь в жизни.
Глава 9
В четвертом следственном кабинете на Петровке время давно потеряло свой привычный ход. Керосиновый фитиль в настольной лампе потрескивал, роняя на зеленое сукно тусклый янтарный круг, в котором вились тонкие сизые струйки табачного дыма. За окнами глухо выл ночной московский буран, швыряя в темные стекла горсти колючей крупы, а чугунная батарея в углу надсадно шипела, едва согревая стылое казенное помещение.
Костя Громов сидел на табурете возле электрической плитки, бережно баюкая в ладонях закопченный жестяной кофейник. Капитан плеснул крутого кипятка в граненые стаканы, бросил туда по щепотке ядреного грузинского чая «номер один» и с грохотом придвинул угощение к краю стола.