— Держу! — среагировал Платонов.
Он выронил тренировочный нож, шагнул навстречу и успел подхватить девушку обеими руками за талию за мгновение до того, как она ударилась бы затылком о кирпичную кладку стены.
Шелковистое сукно форменного кителя зашуршало под его пальцами.
Они замерли.
Вера оказалась прижата к его груди, ее руки инстинктивно вцепились в лацканы его пиджака, удерживаясь, а лицо запрокинулось вверх. Расстояние между ними растаяло до ширины ладони.
В полумраке стрелковой галереи было слышно лишь прерывистое, частое дыхание обоих и глухой, мерный гул вентиляционной шахты где-то под потолком. Волосы Веры, пахнувшие морозным снегом и казенным туалетным мылом «Красный мак», рассыпались по его плечу, щеки девушки пылали ярким, живым румянцем, а темные, широко распахнутые глаза смотрели на Платонова снизу вверх без тени профессиональной холодности — растерянно, ошеломленно и с такой пронзительной, обнаженной нежностью, от которой у опытного опера оборвалось что-то в груди.
Пальцы Алексея на ее талии чуть дрогнули, но он не разжал объятий.
Взгляд сыщика скользнул по ее тонким, слегка приоткрытым губам, по маленькой темной родинке у левого виска. На долю секунды весь этот промозглый, жестокий пятьдесят первый год с его лагерными волками, допросами, ночными засадами и кровавыми следами на таганском снегу перестал существовать. Осталось только живое, горячее тепло ее тела в его руках, стук ее сердца, бившегося о его ребра так отчаянно и звонко, словно маленькая пойманная птица, и тишина, в которой слова были не нужны.
— Алексей… — прошептала Вера едва слышно. Губы ее дрогнули, пальцы на его лацканах судорожно сжались, не отпуская, а в зрачках плеснулась та самая первая, чистая искра, которую невозможно сымитировать или скрыть за прокурорскими параграфами.
Платонов медленно, осторожно помог ей встать на ноги, но ладони с ее плеч убрал не сразу — задержал на пару секунд, ощущая, как сквозь шерсть кителя пробегает мелкая, электрическая дрожь:
— Не ушиблась?
— Нет… — она смущенно опустила ресницы, торопливо поправляя сбившийся берет и приглаживая выбившиеся темные пряди. Голос ее чуть срывался, но в нем звенела незнакомая прежде мягкость: — Спасибо. Но… удар я отвела, правда?
— Отвела, — Алексей заставил себя улыбнуться ровной, спокойной улыбкой наставника, хотя внутри все еще звенело натянутой до предела струной. — Еще два-три занятия — и сможешь любого печорского блатаря на лопатки класть без протокола. Хватка у тебя железная, Вера Николаевна. Фамильная.
Она подняла на него глаза, и на губах ее впервые за эти тяжелые дни расцвела настоящая, чуть лукавая и теплая улыбка: