Алексей медленно провел ладонью по сафьяновому переплету блокнота.
Раскрыл первую страницу. На пожелтевшем листе, выведенный фиолетовыми чернилами из трофейной авторучки, лежал неровный, нервный, но безошибочно узнаваемый почерк — тот самый, которым сам Алексей расписывался в зарплатных ведомостях на Петровке. Почерк настоящего Платонова.
'2 мая 1945 года. Окрестности Бреслау. Пригород Клейнбург.
Капитуляция неизбежна, гансы выбрасывают белые простыни целыми ротами. Комендатура коменданта крепости генерала Нихофа драпает на запад к американцам. Наш разведвзвод перехватил три штабных фургона с охраной из фельджандармерии у старой кирпичной кирхи. Немцы отстреливались до последнего патрона, положили сержанта Колесникова и двоих ездовых. Вскрыли ящики. Это не штабные документы. Это спецгруз силезского земельного музея и трех банковских хранилищ: золото в слитках, церковная утварь, ковчеги с мощами и три кованых сундука с орденскими знаками и екатерининским серебром. Такого богатства я в жизни не видал даже на картинках в Эрмитаже' .
Платонов перевернул страницу, чувствуя, как в висках начинает тяжело пульсировать кровь.
'4 мая 1945 года.
Капитан Ванин из комендантской роты предложил не сдавать все под опись особистам. Сказал: «Леша, после нас тут все равно тыловики пройдут, все растащат по генеральским дачам, а мы кровь проливали четыре года и с голым задом домой вернемся». Нас было четверо: я, Ванин, старшина Зубов и шофер Седых. Решили спрятать два малых сундука в подвале кирхи, под завалом из рухнувших перекрытий, пока саперы не начали разминирование. Опись составили в двух экземплярах. Один ключ от подвала остался у Ванина, второй — у меня. Зубов нервничает, глушит трофейный шнапс кружками, грозится дойти до маршала Конева, если его обделят. Чую, добром эта затея не кончится. Если СМЕРШ пронюхает — расстрел на месте без всякого трибунала' .
Следующая запись была датирована уже июлем сорок пятого, из госпиталя в Лигнице:
«Зубова нашли с проломленной головой в канаве у казарм. Списали на пьяную драку с поляками. Но я видел рану — били сзади, кастетом или обухом топора. Седых демобилизовался и уехал в Ростов. Мы с Ваниным договорились: молчать до особого сигнала. Сокровища лежат на месте, кирху законсервировали, там сейчас советский склад ГСМ. Никто ничего не докажет, если мы сами рты не раскроем. Но по ночам мне снится Колесников. Смотрит на меня мертвыми белыми глазами и спрашивает: „За что я лег под Бреслау, старлей? За поповское злато?“ Спрятал дневник и ключ в Москве, за плинтус. Пусть лежит. Если трону — сгорю» .