— Неприкасаемых у нас нет, Вера, — негромко, размеренно ответил сыщик, доставая из кармана мятную конфету и перекатывая ее во рту. — Сам товарищ Сталин об этом на каждом пленуме напоминает.
— Да брось ты эти лозунги для политзанятий! — сорвалась на шепот Шестакова, и в глазах ее блеснул настоящий, неподдельный страх. — Ты хоть понимаешь, в какую мясорубку мы сунули пальцы⁈ Это тебе не профессор Заславский со своими скальпелями! Профессор был одиночкой, психопатом, его даже Дронов сдал без оглядки, едва запахло жареным. А здесь — спайка наркомата, армейской комендатуры и военной прокуратуры!
Девушка подалась вперед, вцепившись пальцами в толстое сукно его москвички:
— Если этот список из сороковой ячейки попадет наверх без стопроцентных, железных улик — нас с тобой сотрут в порошок за одни сутки. Дядя Коля не станет разбираться, чья я племянница. Он лично подпишет ордер на наш арест! Тебя объявят польским шпионом и мародером, пришьют кражу эшелона под Бреслау, поднимут все старые смершевские бумаги сорок пятого года… Никакой Крид не спасет! Виктора Ивановича самого в лучшем случае на пенсию выкинут в двадцать четыре часа, а в худшем — отправят валить лес под Ивдель за недоносительство!
Платонов слушал ее, не перебивая. В словах следовательницы не было бабьей истерики — это был трезвый, безжалостный анализ профессионального юриста, знавшего изнанку советской государственной машины до последнего винтика.
— Значит, говоришь, у них круговая порука? — тихо спросил Алексей, глядя сквозь голые ветви лип на чугунный мост.
— Абсолютная, — кивнула Вера, пряча озябшие руки в карманы. — Ильин держит выходы на заграничную торговлю и дипкурьеров. Заместитель коменданта обеспечивает прикрытие на товарных станциях и литерные эшелоны под видом армейских грузов. А дядя… дядя гарантирует, что любое донесение военной контрразведки или рапорт чекистов ложится под сукно в Главной военной прокуратуре с резолюцией: «Проверено, факты не подтвердились, дело сдать в архив». Они грабят страну шестой год подряд, Платонов. Они сколачивают золотой капитал на крови тех, кто остался в силезских полях!
— И что ты предлагаешь? — Алексей повернулся к ней, в упор глядя в темные, лихорадочно блестевшие глаза девушки. — Сжечь блокнот? Ранец с часами сдать в комиссионку? Забыть про вдову Вербицкую, про убитого Ванина на стрелке, про разгром в моей комнате? Сесть на Петровке ровно и ждать, пока дядя твой решит, что старлей Платонов слишком много знает?
Шестакова опустила голову. По щеке ее скатилась одинокая прозрачная слезинка, но голос зазвучал тверже: