Платонов привалился к сосновому стволу, выждал минуту, восстанавливая дыхание.
Левое плечо под москвичкой ныло монотонно, но холод действовал лучше любого новокаина, намертво замораживая нервные окончания. Опер достал наган, проверил барабан, сдвинул кепку глубже на глаза и скользнул вниз по косогору, двигаясь по-пластунски от сугроба к сугробу, прячась в мертвых складках рельефа.
Возле рухнувшей заводской проходной метель чуть стихала, разбиваясь о глухие трехметровые стены. В воздухе, помимо запаха мерзлой глины и сырого снега, Платонов уловил едва заметную струйку жилого тепла: тянуло паленым тряпьем, смолистыми дровами и тем кислым, въедливым духом лежалого лагерного ватина, который не выветривался годами.
Опер обогнул штабель растрескавшихся шлакоблоков и замер за выступом разбитого брандмауэра.
В клубах белесого пара, вырывавшегося из треснувшей отдушины полуподвала, маячил часовой.
Уголовник топтался у пролома в стене котельной, укутанный в женский пуховый платок поверх драного армейского полушубка, с трофейным кавалерийским карабином Мосина наперевес. Рукавицы часового были засунуты под мышки, он переступал с ноги на ногу, поминутно сплевывая сквозь зубы и вглядываясь в серую круговерть метели.
Ждать рассвета было нельзя: стрелки на ручных часах Платонова показывали без двадцати пять.
Алексей выждал, пока порыв ветра с протяжным воем швырнет в лицо часовому пригоршню колючей ледяной крупы, и бесшумно, перекатом через обледенелую рельсовую колею вагонетки, сократил дистанцию.
Два шага из слепой зоны за спиной.
Здоровая правая рука Платонова метнулась вперед, захлестнув горло караульного жестким предплечьем, а левая ладонь намертво запечатала ему рот через толстую шерсть платка. Уголовник захрипел, попытался вскинуть карабин, но опер уже закрутил корпус, бросив бандита лопатками на мерзлый кирпич и одновременно вдавив колено ему в диафрагму. Короткий, безжалостный удар рукоятью нагана в висок под край шапки — и тело часового обмякло в сугробе, распластавшись тряпичной куклой.
Платонов перехватил выпавший карабин, загнал патрон в патронник тяжелым движением стебля затвора и заглянул в черный зев полуподвала.
Снизу, из глубины бывшей заводской котельной, доносились глухие голоса, перемежаемые пьяным гоготом и звоном железной посуды.
Алексей осторожно, прижимаясь плечом к осклизлой кирпичной кладке, начал спускаться по полуразрушенным ступеням.
Воздух в подземелье был густым, удушливым. Посреди огромного сводчатого зала, где когда-то стояли паровые котлы Шухова, горел костер, разложенный прямо на чугунной плите вскрытого зольника. В пламени трещали просмоленные шпалы, освещая закопченные кирпичные своды багровыми пляшущими тенями. На полу валялись пустые консервные банки из-под американской тушенки, обглоданные кости, ошметки бинтов и распотрошенные вещевые мешки конвойных.