Это был Сабир Татарин.
Широкое, скуластое лицо беглого каторжника с глубокими оспенными яминами казалось высеченным из темного дуба. Из-под распахнутого черного полушубка видна была тельняшка с оторванным воротом, на жилистой шее темнела лагерная татуировка в виде оскаленной волчьей пасти, а в узких, раскосых глазах плескалось такое дикое, звериное бешенство загнанного в угол хищника, перед которым меркли любые человеческие законы. В правой руке рецидивист держал армейский пистолет ТТ, направленный прямо на выход из чердачного окна.
— Стой, падла легавая! — взревел Татарин, перекрывая вой метели.
Его хриплый, прокуренный бас сорвался на волчий визг:
— Дальше ходу нет! Ты думал, Сабира в угол загнал, мусорская морда⁈ Я на Печоре роту конвоя голыми зубами рвал, я вас всех в гробу видал в белых тапочках! Подходи, сука, поглядим, чья масть старше!
Стрелок у трубы вскинул карабин, целясь в проем окна, но Платонов не стал ждать выстрела.
Сыщик метнулся вправо, кувырком через обледенелый парапет, и в то же мгновение из-за его спины сухо и хлестко щелкнул выстрел «Вальтера».
Вера Шестакова, встав на колено на краю слухового окна, держала пистолет обеими руками точно так, как Алексей учил ее в подвале Петровки. Никакой паники, никакого страха — лишь холодный прищур и плавный спуск.
Пуля калибра 7,65 вошла подручному Татарина точно в правое плечо. Бандит вскрикнул, выронил винтовку — трехлинейка со скрежетом покатилась по кровельному железу и с глухим звоном ухнула с карниза вниз, в сугробы бульвара. Раненый зажал плечо и кулем осел в водосточный желоб.
— Назад, Вера! — крикнул Платонов, поднимаясь во весь рост на обледенелом скате.
Татарин вскинул ТТ, нажал на спуск — сухой, звонкий металлический щелчок осечки разорвал вой ветра. Патрон перекосило в патроннике от застывшей на морозе смазки.
С диким матерным рыком главарь беглых швырнул бесполезный пистолет прямо в лицо Алексею и выхватил из-за пояса длинный, хищно сверкнувший нож — кованую лагерную пику из граненого напильника с наборной рукоятью из цветного плексигласа.
— Живым не дамся, мент! С собой заберу!
Рецидивист бросился вперед, не обращая внимания на ледяную скользь под подошвами, двигаясь низко, пружинисто, выставив лезвие острием вверх по-волчьи, для вспарывающего удара в живот.
Дистанция сократилась до двух метров на самом краю покатого карниза, за которым зияла тридцатиметровая пропасть Чистопрудного бульвара.
Ветер рвал полы пальто Платонова. В голове старлея не осталось лишних мыслей — включился тот самый холодный, расчетливый инстинкт рукопашного боя, вбитый годами армейской контрразведки.