Платонов ничего не ответил, лишь крепче сжал челюсти.
Он слишком хорошо знал, куда ведут эти весенние шорохи в кремлевских коридорах. До официального объявления о «деле врачей-вредителей» оставалось меньше года, но невидимый маховик государственной паранойи уже раскручивался, пожирая первых жертв. Доносы Лидии Тимашук уже лежали в заветных папках на Лубянке, министр госбезопасности Игнатьев спешно готовил отчеты об «утрате бдительности», а чекисты среднего звена рыли носом землю, выискивая заговоры там, где были лишь старческая гипертония и вечная врачебная усталость.
Дверь курилки со скрипом отворилась, и в облако табачного чада протиснулся полковник Дронов.
Замначальника МУРа был безукоризненно выбрит, благоухал «Красной Москвой», но под глазами чиновника залегли серые отеки. В руках полковник держал свежую подшивку директив Главного управления милиции с жирными красными полосами на уголках.
— Товарищи офицеры, прекратите рассиживаться, — скрипучим, нервным голосом бросил Дронов, брезгливо косясь на окурок в пальцах Громова. — На Петровке казарменное положение никто не отменял. Из министерства поступило указание: проверить все подведомственные медицинские склады, аптечные склады Мосгорздрава и артели по производству дезинфекции. Особое внимание обратить на факты недостачи ядовитых и сильнодействующих веществ. Все акты сверок передавать непосредственно в первый отдел.
— Полковник, а убойный отдел здесь при чем? — нахмурился Громов, затушив окурок. — У нас по Марьиной Роще три трупа висят с колотыми ранами, на Хитровке воры артельный сейф вскрыли, а мы пойдем пузырьки с касторкой пересчитывать?
— Вы будете делать то, что вам приказано, капитан! — Дронов налился нездоровой багровой краской, голос его сорвался на визг: — В стране вскрываются факты вредительства в самом сердце советского здравоохранения! А у вас всё уголовщина на уме! Пора шире смотреть на партийные задачи, товарищ Громов, иначе партийные органы посмотрят на вас!
Полковник круто повернулся на каблуках начищенных полуботинок и вымелся в коридор, хлопнув дверью так, что со стен осыпалась побелка.
— Слыхал? — процедил сквозь зубы Костя, повернувшись к Платонову. — Дронов уже носом чует, откуда ветер дует. Готов родную мать под конвой отправить, лишь бы в кресле удержаться.
Вечером Платонов застал Крида в его кабинете.
Майор сидел перед открытым окном, впуская в комнату сырой весенний холод. На широком подоконнике стоял стакан с остывшим настоем таежных трав, но великан к нему не прикасался. Его белая, словно декабрьский сугроб, шевелюра была взъерошена, светлые глаза смотрели тяжело, неотрывно на карту столицы, а пальцы сжимали пухлую папку из серого картона без каких-либо служебных пометок.