Он не стал говорить дежурных, глупых утешений вроде «все обойдется» или «разберутся». Он слишком хорошо знал из учебников истории своего времени, что в пятьдесят втором году на Лубянке не разбирались — там перемалывали кости в пыль, готовя грандиозный процесс над «убийцами в белых халатах».
Сыщик осторожно, властно отвел ее руки от лица, сжал ее мокрые от слез ладони в своих широких руках и заглянул прямо в заплаканные, расширенные от ужаса зрачки.
— Слушай меня, Вера. Слушай внимательно и запоминай каждое слово.
Его голос звучал низко, уверенно и ровно, разрезая комнатную тишину подобно острому хирургическому скальпелю:
— Твой отец жив. Он дома?
— Дома… — сквозь слезы прошептала она, часто хватая ртом воздух. — У него взяли подписку о невыезде до завтрашнего утра. Сказали: в десять ноль-ноль явиться на допрос в следственную часть на площади Дзержинского. Но мы оба знаем, что это значит… Из этих кабинетов в десять утра назад не возвращаются.
— Значит, у нас есть четырнадцать часов, — отчеканил Платонов, поднимаясь во весь рост.
В глазах оперативника загорелся тот самый холодный, расчетливый и опасный огонь, с которым он шел на штурм кирпичного завода в Кунцево. Только теперь враг был куда страшнее кучки уголовников с карабинами. Враг носил синие погоны с васильковыми кантами и имел за спиной печать военного трибунала.
Вера подняла на него глаза, полные безнадежной тоски:
— Что ты сделаешь, Алеша? Это же госбезопасность. С ними нельзя воевать по закону. Дядя Коля… генерал Шестаков… я звонила ему днем из автомата. Знаешь, что он ответил? «Ничем помочь не могу, Вера. Время такое. Если вмешаюсь — самого под статью подведут». Родной брат отказался! Сказал, чтобы мы сушили сухари и не позорили фамилию! Против системы не попрешь, Платонов… Против нее нет оружия.
Алексей подошел к мольберту, провел пальцами по застывшим мазкам масляной краски. В голове криминалиста двадцать первого века уже выстраивалась четкая, математически выверенная цепочка причин и следствий:
— Система, Верочка, состоит из людей. Из мелких, завистливых, трусливых человечков, которые строчат доносы не ради мировой революции, а ради теплого профессорского кабинета и персональной надбавки в триста рублей. Настоящий враг — не МГБ. МГБ — это слепой топор. Им махнули, они и рубят. Наш враг — тот, кто вложил это топорище в руки Бородину.
Он резко повернулся к ней:
— Ты видела донос? Помнишь текст?
— Только первые абзацы… Мне секретарь ректората тайком показала, пока чекисты в архиве сидели, — Вера вытерла щеки платком, постепенно перенимая его ледяное спокойствие. Слезы высохли, уступая место прокурорской хватке. — Там очень специфические формулировки. Про применение строфантина вместо наперстянки при острой сердечной недостаточности. Про критику трудов академика Сперанского на последнем ученом совете. И про то, что отец якобы тормозил внедрение отечественных препаратов в пользу импортных аналогов.