У обочины урчал двенадцатицилиндровым мотором черный «Хорьх» майора. Крид не спеша достал из кармана тяжелый портсигар, но папиросу брать не стал — лишь щелкнул серебряной крышкой и тяжело, по-отечески опустил широкую ладонь на плечо Платонова.
— Вот и всё, старлей. Ордер разорван. Дело закрыто.
— Спасибо вам, Виктор Иванович, — тихо, но от всего сердца произнес Алексей, глядя великану в глаза. В голове криминалиста двадцать первого века снова вспыхнул тот давний, неразрешимый вопрос: кто же такой этот седой исполин, перед которым трепещут даже министры Лубянки, и откуда в нем эта гранитная, нечеловеческая мощь?
Крид чуть заметно прищурился, словно прочитав мысли подчиненного, и в светлых глазах начальника убойного отдела промелькнула грустная, древняя мудрость:
— Не меня благодари, Платонов. Себя благодари. Ты ночью в змеиное гнездо полез не ради звездочек на погонах, а за человека стоял. А пока человек за человека зубами держится — никакая государственная машина его перемолоть не сможет. Только помни, Алексей: впереди грозный год. Пятьдесят второй нам еще покажет свои волчьи зубы. Держи строй, старлей.
В Малый Казенный переулок Платонов приехал к полудню.
Снег во дворе таял, с крыш звонко, по-весеннему капала капель. У ворот дядя Миша, уже без ружья, мирно смолил самосад, щурясь на солнце, а трехцветный кот на завалинке лениво грел рыжий бок.
Сыщик поднялся по скрипучим деревянным ступеням, толкнул дверь в свою каморку — и замер на пороге.
В комнате было светло и тихо. В голландке догорали последние угли, чайник на круглом столе укрывала теплая шаль тети Паши.
У окна стояла Вера.
Она уже не плакала. Девушка была в строгом темно-синем кителе, волосы аккуратно уложены, но в тонких пальцах, сжимавших подоконник, чувствовалось нечеловеческое напряжение последних часов ожидания.
Услышав скрип половиц, она стремительно обернулась. В ее огромных темных глазах, уставших от бессонной ночи, вспыхнула немая, отчаянная мольба.
Платонов медленно снял фуражку, шагнул к ней и тепло, устало улыбнулся:
— Всё, Верочка. Отбой тревоги. Ордер аннулирован лично министром. Отец твой дома, через час ему позвонят из ректората с официальными извинениями. Кафедра остается за ним.
Вера замерла на долю секунды, словно не в силах осознать услышанное.
Губы ее дрогнули, с них сорвался тихий, прерывистый вздох, и вся та стальная, прокурорская выдержка, которую она держала в себе из последних сил, растаяла без следа.
Девушка бросилась к нему, обвила руками его шею и уткнулась лицом в плечо, сотрясаясь от беззвучных, очищающих слез облегчения. Платонов крепко прижал ее к себе, чувствуя, как бьется ее сердце — быстро, горячо, доверчиво. Рука его бережно гладила ее шелковистые темные волосы, впитывая запах морозного воздуха и весенней капели.