Около десяти вечера Вера пошла провожать Алексея до трамвайной остановки у Никитских ворот.
На улице стояла звонкая, прозрачная оттепель. С крыш доходных домов с ленивым плеском срывались редкие тяжелые капли, разбиваясь о темный, освободившийся от наледи асфальт. Весенний ветерок доносил с бульваров горьковатый дух тополевых почек, сырой земли и близкой воды с Патриарших прудов.
Они шли рядом по узкому тротуару Ермолаевского переулка. Вера держала его под руку, прижавшись плечом к жесткому сукну москвички. На ней был простой шерстяной берет и темное демисезонное пальто с лисьим воротником, в котором она казалась совсем юной, тоненькой курсанткой, а не грозным следователем по особо важным делам.
— Знаешь, Алеша, — тихо заговорила она, глядя под ноги на мерцающие в свете фонарей лужи. — Когда утром Бородин сжег бумагу, и ты остался там один, без оружия… Я стояла у телефонной будки на углу и думала: если тебя сейчас выведут под конвоем, я прямо там, на площади, достану свой служебный «Вальтер». Плевать на трибунал, плевать на все кодексы в мире. Я бы не отдала тебя им.
Платонов остановился под сенью старой раскидистой липы, взял ее лицо в свои широкие ладони, заставляя поднять глаза. В полумраке переулка зрачки девушки казались огромными, бездонными, полными той безоглядной, святой женской преданности, за которую на фронте шли на пулеметные амбразуры.
— Глупая ты, Вера Николаевна, — с нежной, щемящей усмешкой произнес Алексей, стирая большим пальцем случайную дождевую каплю с ее щеки. — Следователю юстиции стрелять по чекистам в центре Москвы — это уж ни в какие процессуальные нормы не лезет. Нам с тобой еще долго жить, детей растить и город от шпаны чистить. Так что пистолет держи на предохранителе.
Она не ответила. Лишь потянулась к нему всем телом, прижалась губами к его холодным от сырого ветра губам — жадно, горячо, до боли зажмурившись.
В этом поцелуе среди весенней московской ночи растворились все страхи прошедших суток: и серые коридоры Лубянки, и лагерные угрозы, и подлый доцентский шепот. Остались только двое людей, нашедших друг друга посреди бушующего исторического водоворота.
Когда Платонов вернулся на Петровку, стрелки на Спасской башне отбили полночь.
В управлении царила сонная тишина, лишь дежурный сержант у селектора клевал носом над раскрытой амбарной книгой. Алексей поднялся на четвертый этаж, чтобы забрать из сейфа документы, и замер в конце коридора: из-под двери кабинета начальника отдела полосой пробивался желтый свет.
Старлей толкнул створку.
Крид сидел за своим массивным столом у распахнутого окна, впуская в комнату свежий мартовский воздух. На майоре не было кителя — широкие плечи великана обтягивала простая серая бязевая сорочка с расстегнутым воротом. Перед великаном стоял неизменный стакан с остывшим настоем таежных трав, а в руках он держал раскрытую папку с грифом «Совершенно секретно», испещренную непонятными карандашными пометками.