По правую руку от полковника, в строгой позе римского патриция, сидел майор Крид. Перед Виктором Ивановичем не было ни блокнота, ни окурков — лишь безупречно чистый стол и две тяжелые ладони с длинными, спокойными пальцами, лежащие на зеленом сукне.
Платонов и Грач примостились с краю, у самого окна. Костя, стараясь не тревожить разбитое плечо, уныло крутил в пальцах незажженную папиросу, а Вера Шестакова, сидевшая напротив, положила обе руки на пухлую папку с гербовым грифом прокуратуры, глядя перед собой с застывшим, академическим упорством.
— Повторяю для тех, кто глух на оба уха или контужен на фронте сверх всякой меры, — заговорил Дронов, тяжело вдавливая кулак в столешницу так, что звякнули стеклянные подстаканники. — В горкоме партии разговор был предельно жесткий. Товарищи из секретариата прямо указали: за две недели до праздничных торжеств по случаю тридцать четвертой годовщины Великого Октября в столице первого в мире социалистического государства происходит не просто уголовщина. Это политическая провокация. Попытка посеять животный страх среди трудящихся, запугать творческую интеллигенцию и сорвать гастроли Большого театра!
Полковник шумно перевел дух, окинув собравшихся тяжелым, налитым кровью взглядом:
— Убийца бьет прицельно по артисткам. Не по спекулянткам с Тишинки, не по пьяным бабам из бараков, а по гордости советского балета! Это подчерк вражеской агентуры. Либо недобитые троцкистско-зиновьевские выродки, либо иностранная резидентура через своих прихвостней пытается создать в Москве атмосферу психоза. План мероприятий простой и ясный, как устав караульной службы: поднимаем по тревоге весь личный состав районных отделов, батальон конвойного полка и курсантов школы милиции. Перетряхнуть все общежития, чердаки, подвалы, все ночлежки у Белорусского и Киевского вокзалов. Брать любого, у кого нет московской прописки или в документах хоть одна закорючка вызывает подозрение. Ясно поставлена задача?
— Так точно, товарищ полковник, — послышался нестройный гул нескольких голосов из середины стола.
— Разрешите, товарищ полковник? — негромко, но отчетливо произнес Алексей, поднимаясь со своего стула.
В зале мгновенно наступила настороженная тишина. Грач под столом с силой пнул напарника носком сапога по щиколотке, беззвучно шевеля губами: «Сядь, дурак, под трибунал подведешь!», но Платонов даже бровью не повел.
Дронов медленно повернул массивную голову, смерив старлея взглядом, каким комендант гауптвахты смотрит на пойманного в самоволке штрафника.
— Ну, чего тебе, Платонов? Тебе же ясно сказано: срок три дня. Бери людей и дуй на вокзалы.