Более утонченное представление о Европе появляется, что несколько неожиданно, не в хронике или документе, а в эпической поэме, написанной в начале XVI века и прославляющей разгром европейской военно-морской экспедиции, направленной против турок. Сам по себе этот эпизод был незначительным. Турецкие войска захватили Модон и другие венецианские форпосты на греческом побережье. Венецианцам удалось заручиться поддержкой во многих частях Европы, и в ходе войны военно-морская экспедиция, в основном французская, но с некоторыми союзниками и вспомогательными силами, предприняла атаку на удерживаемый турками остров Лесбос в конце октября 1501 года. Экспедиция была отбита, и это событие послужило поводом для создания пространной поэмы-повествования, воспевающей турецкую победу. Поэт, скромно принявший прозвище Фирдевси Турецкий (в честь великого персидского эпического поэта Фирдоуси), объясняет, что турецкое завоевание Модона вызвало великое огорчение среди франков и особенно у их предводителя Рин-Папа, в котором едва ли можно узнать папу римского. Когда султан Байезид завоевал Модон, говорит поэт, франки были так устрашены его мечом, что Девять [Ионических] островов погрузились в море, словно крокодил. Когда «великий вождь безбожия, Рин-Пап», услышал об этом, он принялся создавать союз для возвращения Модона и разослал послания всем правителям неверных франков. Затем он представляет причудливый перечень франкских вождей, которые время от времени вновь появляются в последующем повествовании. Среди них — короли Франции и Венгрии, Богемии и Польши, причём двое последних названы, в соответствии со славянским мифом, Чехом и Лехом. Другие европейские фигуры — Кыз-хан, Дева-хан (то есть Изабелла Кастильская), которая посылает своего «бана» (венгерский термин для военачальника, часто используемый османскими авторами) — офицера, командующего испанским контингентом во флоте; Дожа — дожа Венеции; правителей Андалусии и Каталонии, рыцарей Родоса и даже князя Московии Ивана III.[199] В истинно эпическом стиле вражеским предводителям также дозволено произносить речи и писать письма, и они представляют в несколько поразительном свете то, что поэт считал верованиями и взглядами франков. Те, разумеется, видят и называют себя неверными. Особенно примечательное заявление приписывается одному из славянских князей:

Я слуга Христов, я раб идола Марка [Святого Марка Венецианского], я больший идолопоклонник и неверный, чем король венгерский. [200]

В шестнадцатом веке Османская империя находилась в зените своего могущества, и её историки отражают уверенность мусульман в своём неоспоримом превосходстве и непрерывном успехе. Лишь отправленный в отставку великий визирь Лютфи-паша, размышляя о бедах империи после своей опалы, предупреждал неблагодарного султана о двойной опасности: о коррупции внутри страны и о росте морской мощи франков. Большинство других историков не тревожили подобные заботы. Если о франках и упоминают, то с презрением, как о варварских врагах, или со снисхождением, как о данниках. В конце шестнадцатого и в семнадцатом веках встречаются упоминания о появлении франкских купцов и кораблей, а иногда и о прибытии франкских дипломатов в Стамбул. Османский историк Селаники Мустафа Эфенди так описывает прибытие в 1593 году второго английского посла в Стамбул, Эдварда Бартона: