«Правитель страны острова Англия, что находится в 3700 милях морем от стамбульского Золотого Рога, — женщина, которая правит унаследованным ею государством и сохраняет своё королевство и суверенитет с полнотой власти. Она лютеранского вероисповедания. Она присылает свои заверения в почтении, своего посланника, дары и подношения. В тот день состоялось заседание Совета, и послу были оказаны приём и почести по закону. Столь диковинный корабль ещё никогда не входил в порт Стамбула. Он пересек 3700 миль моря и нес 83 пушки, помимо прочего оружия. Внешней своей формой орудия те походили на свинью. То было чудо века, достойное записи». [201]

Английский корабль Селаники с его восемьюдесятью тремя пушками в виде свиней кажется несколько фантастичным. Но он, по крайней мере, знал, что в Англии правила королева-протестантка, и либо он сам, либо его информатор обратили внимание на более тяжелое вооружение, которое несли корабли, построенные для плавания по Атлантике.

В течение семнадцатого и восемнадцатого веков османские хронисты уделяют некоторое, хотя и не слишком большое, внимание отношениям с Европой. Различные европейские народы всё ещё неизменно именуются «английскими неверными», «французскими неверными» и так далее, хотя проклятия и оскорбления, обычные для более ранней историографии, становятся менее частыми и яростными.

В целом же османские историки, начиная уделять несколько больше внимания событиям на своих европейских границах, почти ничего не говорят о том, что происходит внутри Европы. В этом есть поразительная последовательность, отчасти объясняемая тем, что османские хронисты рассматривали повествование о прошедших событиях как своего рода неизменную документальную запись, а не как личное мнение, и потому без стеснения переписывали друг друга целыми кусками. Даже учёный семнадцатого века Кятиб Челеби, который в других исторических и географических трудах проявляет известный интерес к Европе, в своей общей османской хронике почти не отходит от нормы. Его рассказ, например, о том, как до Турции дошла весть о Тридцатилетней войне, краток и характерен и почти дословно встречается у нескольких других авторов. Он вставлен в хронику событий за 1054 год мусульманской эры. В месяце шавваль того года, что соответствует декабрю 1644-го, сообщает он, в Стамбуле были получены донесения «от знатных людей пограничной крепости Будин» со следующим содержанием. Римский император Фердинанд пожелал склонить семерых курфюрстов, известных в Турции как семь королей, дать согласие на назначение его сына наследником императорского титула ещё при своей жизни. Поскольку один из этих курфюрстов был сторонником французов, император, по сговору с королём Испании, схватил и убил его. Французский король, преисполнившись гнева, заключил соглашение со шведом, который вторгся в немецкие земли и захватил старый город Прагу. Война продолжалась до 1057 [1647] года, когда был заключен мир. По его условиям австриец, сильно ослабленный, был вынужден уступить Эльзас Франции, а Померанию — Швеции.[202]