Мехмед Эфенди даёт поучительный пример реакции на искусства:

У этих людей в обычае, что король дарит послам свой портрет, украшенный бриллиантами, но, поскольку у мусульман изображения не дозволены, мне вместо этого преподнесли усыпанный бриллиантами пояс, два ковра парижской работы, большое зеркало, ружье и пистолеты, шкатулку в позолоченной медной оправе, позолоченные медные настольные часы, две толстые фарфоровые вазы с позолоченными медными ручками для льда и сахарницу. [324]

Мехмед Эфенди явно не одобрял — или по крайней мере хотел, чтобы считалось, будто он не одобряет, — портретов. Его равнодушие к живописи подтверждается чрезвычайно кратким описанием картин, которые ему показывали во дворце:

Затем мы стали разглядывать чудесные картины, висевшие в зале совета. Мы обходили их вместе с королём, который сам объяснял, кто на них изображён. [325]

Зато о килимах он рассуждает с истинным красноречием:

Есть особая фабрика для выделки килимов, принадлежащая королю… Зная, что прибывает посол, все готовые килимы развесили по стенам. Поскольку фабрика весьма обширна, на стенах, должно быть, висело больше сотни кусков. Увидев их, мы приложили палец восхищения к устам. Например, цветы сделаны так, что кажутся вазой с живыми цветами. Облик изображённых людей, их веки, брови и особенно волосы и бороды на головах переданы до того искусно, что ни Мани, ни Бехзад на самой лучшей китайской бумаге не достигли бы подобного мастерства. Один, кажется, смеётся, выказывая радость; другой печален, являя грусть; один дрожит от страха, другой плачет, третий поражён какой-то болезнью. Так, с первого взгляда узнаёшь состояние каждого человека. Красота этих изделий выше описания и выше воображения. [326]

Реакция Мехмеда Эфенди на реалистическое искусство, даже искусство Европы XVIII века, поразительна и поучительна, как и различие в его восприятии портретов и гобеленов. Картины маслом, висящие на стене, были новы и чужды, совершенно вне его опыта. Гобелены (он называет ихкилим ) были родственны хорошо знакомой ему форме искусства и потому легче поддавались пониманию. Контраст виден в его равнодушном пренебрежении первыми и восторженном отклике на вторые.

Европейская живопись, и в частности европейское портретное искусство, не были, однако, вовсе неведомы мусульманскому Востоку. Существуют свидетельства, что султан Баязид II проявлял некоторый интерес к творчеству Леонардо да Винчи. Однако, по-видимому, его привлекал скорее инженер, нежели художник, — и то лишь в связи с проектом строительства моста через Золотой Рог. Проект этот ни к чему не привёл, но в османские времена всё больше европейских художников посещали Стамбул и другие города.