Я последовал его просьбе, после чего император возложил на мою шею что-то очень красивое и очень тяжёлое. Я не сразу признал, что это Императорский орден Святого Апостола Андрея Первозванного, высший орден Русского царства, на цепи из семнадцати звеньев.
— Он твой по праву. И ещё вот, — Николай вложил в мою руку увесистый мешочек. — Это золото. Думаю, что оно будет ценно во все времена. Правда, Григорий?
С этими словами Николай вложил второй аналогичный мешочек в руку растерявшегося от неожиданности Григория Распутина. Первой пришла в себя практичная и хозяйственная Прасковья, начавшая изо всех сил благодарить императора.
— Не стоит благодарности, она абсолютно заслуженна, — улыбнулся Николай Александрович. — Друзья, долгие проводы — лишние слёзы. А потому примите на дорогу моё благословение и дайте последние добрые советы, ибо вы покидаете это время, а я остаюсь в нём.
— Ваше Величество, позвольте обратить Ваше внимание на три важнейших момента. Во-первых, пообщайтесь, пожалуйста, с Вильгельмом и напомните ему о необходимости устроить судьбу некоего художника — Адольфа Гитлера, потому как, если не сделать этого, будет новая страшная война. Во-вторых, всячески поощряйте науку и образование, не бойтесь делать своих подданных умней и образованней, и, в-третьих, постарайтесь, если не подружиться, то хотя бы договориться с американцами, наиболее подходящий для этого президент — Франклин Рузвельт. А если Вы ещё поможете молодому Франклину излечиться от полиомиелита, который даст знать о себе через несколько лет, будет вообще здорово.
— Храни Вас Бог, Ваше Величество, не поминайте лихом! — произнёс Распутин и трижды перекрестил Николая Александровича.
Глава 97
Смутно помню наше путешествие во времени. Временной ход оказался в одном из дворов на Невском проспекте.
— Здесь, — уверенно сказал Распутин и вдруг сильно толкнул меня в спину.
Я сгруппировался, предчувствуя удар телом о камни, но никакого удара не последовало, вместо этого я полетел куда-то вниз, вращаясь, кувыркаясь и теряя сознание…
Пришёл в себя я от того, что кто-то мягко, но настойчиво звал меня по имени.
— Николай Александрович, Николай Александрович…
Ну нет. Если я второй раз окажусь в Успенском соборе в момент коронации 1896 года и это окажется петлёй времени, из которой не выбраться, то я, как бы грешно это ни было, точно наложу на себя руки.
С огромным волнением я открыл глаза и увидел, что лежу в огромной больничной кровати, весь загипсованный и забинтованный, с ногой на вытяжке, которая, к тому же, по закону подлости, начала немыслимо чесаться, как только я её разглядел.