— Бедненький, нельзя так волноваться. Может, укольчик и баиньки?
— Нет, нет, спасибо. Просто голова кружится, не могу пока долго стоять.
— Ничего, милый, это пройдёт. Если что — жми кнопку, я сразу приду.
Она вышла, а я продолжил изучать содержимое портфеля. В интересной кожаной обложке с изображением российского триколора был заключён некий документ, гордо именуемый «Паспорт», но почему-то без буквы «ять» в конце. Позже я понял, что буква эта отпала за ненадобностью, что было неприятно, но не трагично. В моей жизни столько всего кардинально изменилось, что потеря какой-то буквы уже не особо и расстраивала.
Я осторожно открыл документ на странице, где было расположено фото совершенно незнакомого мне человека, а рядом были написаны его фамилия, имя и отчество. РОМАНОВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ. Господи, за какие грехи ты так изощрённо наказываешь меня? Память вернулась мгновенно и в полном объёме, леденящим ветром ворвавшись в мою покалеченную голову. Это ведь я — Романов Николай Александрович, самодержец Всероссийский, и последнее, что я помню — Успенский собор Москвы, торжественную коронацию, сотни пар глаз, обращённых на меня, дикую духоту, запах ладана и глаза Аликс, испуганно посмотревшей на меня в ту секунду, когда я почти лишился сознания…'
Глава 84
Продолжая изучать содержимое портфеля, я нашёл пропуск в учебные корпуса МГИМО, рекомендацию от какой-то неведомой мне структуры, а на самом дне, и это было наиболее неожиданно, книгу совершенно неизвестного мне автора Эдварда Радзинского «Николай II».
Вот чудеса — я прозябаю в больничной палате, неизвестно в каком времени, а обо мне пишут книги. Но, признаюсь, как только я открыл этот внушительный томик, то оторваться уже не смог. Медсестра трижды заглядывала в палату, делала замечания, а я в ответ делал вид, что прерываю чтение. Но разве это возможно? Вы прекрасно поймёте меня, если вам в руки когда-нибудь самым непостижимым образом попадёт книга именно о вашей прошлой и будущей жизни. Признаюсь, некоторые моменты были истолкованы автором по-своему, где-то присутствовал художественный вымысел, но в целом я был потрясён до глубины души.
А может быть, я всё-таки попал в ад? И какие-то неустановленные бесы мучают меня самым изощрённым способом? Но почему тогда я не помню никаких событий, описанных в книге, сразу после церемонии коронации в мае 1896 года? Я старался гнать эти мысли и продолжал запоем читать. Каково же было моё удивление, когда я дошёл до событий Февральской революции 1917 года. Предатели! Оказывается, вокруг меня были в основном одни трусы и предатели. Не считая, конечно, тех, кто не дожил до этих страшных дней.