Обход был в девять. Ольга Марковна, лет пятидесяти, в валенках под халатом, никого не звала больным — только по званию, и меня со второго дня звала «младший лейтенант». Она выстукивала пальцем по пальцу и трубку переставляла по спине мелко, сантиметров на пять.

— Дышите. Ещё. Не дышите.

На третий день меня свели на рентген, в бывший кабинет физики, где на дверце чулана осталась надпись «Не входить, идёт опыт». Снимок Ольга Марковна подняла к окну: справа, нижняя доля. Я видел серое на сером и кивнул.

Лечили банками, горчичниками, сульфидином и камфарой, и к концу недели спина у меня была в круглых лиловых пятнах, наложенных одно на другое; Дудкин, увидев это в помывочной, сообщил, что таким клеймом у них мясо метили. Ещё велели надувать резиновую камеру от футбольного мяча, общую на четверых: к концу второй недели она шла за девять выдохов вместо пятнадцати.

К окулисту меня свели на пятый день. Правым глазом я прочитал до девятой строки, левым — до четвёртой, а на пятой начал угадывать по очертанию и ожидаемо ошибся.

— Рубец давний?

— С августа.

— Веко подтянуло, слёзная точка отошла от глаза. Будете капать. — Он написал на бумажке два слова и подчеркнул. — И вечером не читать. Ни писем, ни книг. Читать утром.

— А комиссия что скажет?

— А комиссия сидит не здесь.

К шестому дню я стал ходячим, и это значило коридор, лестница, двор и полтора часа свободы после обеда. Во дворе стоял турник, вкопанный ещё до войны, а за воротами начинался городок: бабы с бидонами, мальчишки, катавшиеся с горки на бочарных клёпках, молчаливая очередь у керосиновой лавки.

Письмо Шуры я вскрыл на седьмой день, а пролежало оно в тумбочке всю дорогу и ещё неделю. Пока держалась высокая температура, мне было не до этого. А потом я просто медлил, неловко было от того, сколько прошло.

Рассказала она, что смена по двенадцать часов, норму с ноября подняли, и она эту норму держит, а девчонки из её бригады — не все. Сестрёнка Люба пошла в первый класс, чернил в городе нет, но кто-то додумался разводить сажу. Про носки спрашивала — пришлись ли по ноге, и по этому месту стало понятно, что письма наши разошлись на полдороге: я ей про носки отписывал ещё в ноябре.

В конце было четыре строчки, из-за которых я потом полдня ходил по коридору. Она просила карточку: у товарок её на тумбочке стоят карточки с адресатами, а у неё нет, и девчонки смеются, что она переписывается неизвестно с кем.

Отвечал я утром. Заверил, что носки пришлись и что ответ мой, видно, с её письмом разминулся. Коротко рассказал, что лежу с воспалением лёгких, а это не рана и жалеть тут нечего. Про карточку написал прямо: карточки нет, а если бы и была, посылать не стоит, потому что в августе мне рассекло лицо осколками фонаря. И что если она хочет писать дальше, пусть пишет, а не хочет — без обид.