Спросить у самой медсестры было проще всего, но пока не выходило. Она приходила к десяти, обходила койки, и всё это время в палате кто-нибудь не спал. С теми, кому ночью делалось хуже, она говорила тихо и мягко. К тому же Маша училась на фельдшерицу, а эта была сестра, и за это различие я цеплялся.

Про Котельниково передали поздно вечером двадцать девятого, а тридцатого повторяли всё утро. Тарелка висела в коридоре у лестницы, и к ней сходились со всего этажа: ходячие стояли, лежачих подкатывали на койках до порога. Я складывал названия в карту, и выходило, что полк ушёл вперёд километров на восемьдесят.

Мещеряков после сводки высказался в своей манере:

— Теперь пойдёт быстро.

Тридцать первого нас вымыли, сменили бельё, а к ужину дали белого хлеба, по два куска сахару и компот, в котором на кружку приходилось по половинке груши.

— Ну прямо всё включено, — вырвалось у меня.

— Чего включено? — Мещеряков поднял голову от кружки.

— Хорошо, говорю, выдали.

Тост он поднял свой: чтоб через год эта посуда была другая. Синицын начал про то, как встречали дома, дошёл до того, что мать в этот вечер ставила на стол одну особенную вещь, и остановился.

В двенадцать по репродуктору отбили часы, и в коридоре кто-то захлопал. Я лежал и пробовал вспомнить, что будет в сорок третьем. Курск, лето. Больше ничего в голову не пришло.

Третьего выписали Синицына, и койку его заняли под пожилого сапёра, который лёг лицом к стене и за сутки не сказал ни слова. Про Кавказ начали передавать с четвёртого: сначала Моздок, через день Нальчик, потом названия, которых я не знал вовсе. У тарелки разбирали по своей географии: кто где бывал, у кого там свояк, где какая станица. Я стоял с краю и ловил себя на том, что жду одного слова.

Кубань.

Прадед воевал там, с какого-то года и на чём-то. Названия из репродуктора шли в ту сторону.

Турник я попробовал четвёртого. Подтянулся два раза; на третьем повис, подёргался и слез, и постоял, держась за столб, пока перед глазами не перестало плавать. В училище я легко делал пятнадцать.

Ответ от Шуры пришёл шестого. Про лицо она написала в середине, между фабрикой и сестрёнкой: что у них в цеху мастер без кисти, и работает спокойно. Карточку просила по-прежнему.

Я перечитал это место дважды и не сообразил, что отвечать, и написал в итоге про резиновую камеру: как её надувают и зачем. Вышло полторы страницы.

Девятого меня вызвали в канцелярию, и карточку мою женщина в шали нашла не сразу, потому что искала в первом ящике, а лежал я во втором.

— Соколов? Есть. Распишитесь, что ознакомлены.