Захарыч подумал.

— Два. Нет, три.

— Три. — Батя провёл черту. — Всё. Звеном больше не хожу. Наверх ставлю две пары. Захарыч — с Гавриловым, из пополнения. Воронов…

Он помолчал ровно столько, чтобы в хате перестали шевелиться.

— Воронов идёт ведущим. Ведомым ему — Тищенко.

Тищенко у стены поднял голову и опустил обратно. Он был из-под Полтавы, второй месяц в полку, и за эти два месяца я слышал от него слов пятнадцать, из них двенадцать — «есть».

Воронов встал. Щёки у него пошли пятнами, но говорил он спокойно и звонко, на всю хату.

— Разрешите, товарищ капитан. Я за звено стоял и стою. Три ствола — сила.

— Стоял. — Батя положил мел. — Вот и получай своё звено, разрезанное надвое. Ты у нас за строй ратуешь, а сам его два раза бросал. Теперь у тебя за спиной живой человек будет висеть. Может, оно тебя и научит.

— Я не подведу.

— Проверим. — Батя отряхнул пальцы от мела. — Завтра, коли погода даст, воздушный бой. Учебный. Пара на пару. Голубев с Соколовым против тебя с Тищенко.

По хате прошло движение. Кузьмин крякнул.

— Горючее спишу на облёт после ремонта, — продолжал Батя, не оборачиваясь. — Условия слушать. Высота — не ниже восьмисот. Лобовых не крутить, расходиться вправо. Огня нет, стреляем словом: кто в хвост сел и три секунды продержался, тот и снял. Судить буду я с земли, Захарыч со стороны. Уяснили?

— Уяснили, — за всех отозвался Голубь.

— И ещё. — Батя дошёл до двери и повернулся. — Про большое дело вам Гуреев нынче объявил. Он объявил, а я добавлю: с соседями мы в одном небе не ходили ни разу. Позывные у них чужие, повадка чужая, и разбираться в этом будем на месте, под огнём. Так что бой этот вам не забава.

Ночью я долго не спал — редкий случай. Тело в этой жизни засыпало быстрее, чем я успевал додумать мысль, а тут лежал и слушал, как за стенкой кто-то кашляет и как по крыше опять принимается сеять.

Погода назавтра дала.

Взлетали в десять. Земля была мокрая, машину на разбеге таскало, из-под колёс летела грязь. Я оторвался, убрал шасси, пристроился к Голубю справа и чуть сзади.

— Сокол, слышишь?

— Слышу.

— Он полезет, — сказал Голубь в эфир, спокойно, будто про погоду. — Дай ему лезть. Держись за меня и не гонись. Понял?

— Понял.

Разошлись на четыре километра, развернулись, пошли навстречу. Их я взял глазом далеко — две точки над серой стернёй, чуть выше нас. Правый видел как прежде, левый косил и подмазывал картинку, но пару из двух точек он мне ещё складывал.

Голубь потянул вверх. Не резко — потащил, набирая, забирая своё. Воронов пошёл за ним. Он и должен был пойти, и он пошёл, и по тому, как он рванул, было видно, что тащить его никуда не надо.