Он отдал.

Машина клюнула, вывалилась из вращения носом вниз и пошла в пикирование, разгоняясь, и стерня внизу стала быстро расти.

— Ногу убери. Теперь тяни. Плавно. Не рви — плавно тяни.

Он потянул. Машина зачертила по дуге, выбирая, выбирая, и я на секунду был уверен, что не выберет. Вышла она метрах на двадцати, не выше, пронеслась над стернёй, подняв за собой хвост мокрой пыли, и полезла вверх — трясясь, рыская, но полезла.

В эфире стало тихо.

— Живой? — спросил я.

— Живий, — отозвался он не своим голосом.

Садились по одному. Тищенко сел последним и долго не мог зарулить: провёл машину мимо стоянки, развернулся, зашёл снова. Вылез он на крыло и сел на него, свесив ноги, и так сидел, пока к нему не подошли.

Батя ждал у КП.

Он не орал. За всё то время, что я его знал, он орал раза три, и все три раза не на лётчиков.

— Восемьсот, — сказал он, когда Воронов подошёл и вытянулся. — Я вам сказал: восемьсот. Ты на какой лоб пошёл?

— Виноват.

— Виноват. — Батя разглядывал его долгим своим взглядом, тем, который просвечивал до самой подкладки. — Ты своего ведомого за собой в землю потащил. Тут, на аэродроме, при мне, на глазах у всего полка. Что ж ты с ним там сделаешь, где немец?

Воронов молчал. Скулы у него ходили.

— Тебе одно и то же третий раз показывают. Пара — это когда ты назад глядишь столько же, сколько вперёд. Ты назад нынче ни разу не глянул. Ты, Воронов, не ведущий. Ты одиночка с ведомым на прицепе. — Батя помолчал. — Пару у тебя не отниму. Приказ мой, мне и держать. Летай. Тищенко — с завтрашнего дня по два полёта в зону на слётанность отдельно. Соколов, займёшься.

— Есть.

— Свободны.

Воронов козырнул. Развернулся и пошёл, и я пошёл в ту же сторону, потому что мне было туда же — к стоянке, за планшетом. Он это, конечно, счёл за нарочное.

Шагов через двадцать он придержал ход и заговорил, не поворачивая головы, вполголоса, глухо. На людях он звенел, а вот так, для одного, у него делался другой голос.

— Умный ты, Сокол. — Он щёлкнул костяшками, по одной, начиная с большого. — По радио командовать умный. Все слыхали, все запомнили: Соколов мальчонку с того света достал. Красиво вышло. Складно.

— Он в штопоре был.

— Он бы вышел. — Воронов повернулся наконец. Он был на полголовы меня выше, и ему нравилось этим пользоваться. — Сам бы вышел. А ты подскочил, покрасовался. Как всегда. Спаситель.

Я поглядел на него и ничего не ответил. Ответить было что, но говорить это человеку, у которого только что чуть не убили ведомого, толку никакого.

Он постоял, ожидая, и, не дождавшись, пошёл своей ходкой лёгкой походкой к дальним хатам за колодцем.