Тищенко я нашёл там же, у его машины. Он всё ещё сидел на крыле. Руки он держал на коленях, ладонями вниз, и они у него подрагивали мелко, как у пьяного.

— Слазь. Простынешь.

Он слез. Постоял, поглядел на свою машину так, будто первый раз её видел.

— Я тянул, — выговорил он. — Вы кричали, а я тянул.

— Все тянут.

— И вы?

— И я. — Меня в своё время выводили из этого дела ровно так же, только голос был не в наушниках, а сзади, из второй кабины, и голос этот при мне ни разу не остался вежливым. — Завтра пойдём с тобой в зону. Будем срывать нарочно и выводить. Раз десять сорвёшь — перестанет пугать.

— Нарочно? — Он поглядел на меня с ужасом.

— Нарочно. Только высоко. Две тысячи, там места хватает.

Он подумал и кивнул. И спросил, помолчав:

— А командиру моему… не скажете, что я сорвался по глупости?

— Ему все и так сказали.

Вечером я пошёл к оружейникам — не по делу, а потому что в хате было накурено, а у Клавы в землянке всегда пахло ружейным маслом и жестью, и мне этот запах отчего-то нравился.

Она разбирала замок и медаль свою уже приколола — на гимнастёрку, криво, чуть выше кармана.

— Криво, — заметил я.

— Сама знаю. Второй раз перекалываю. — Клава подняла голову, отвела прядь запястьем, чтоб не мазать маслом. — Садись, Меченый, раз пришёл. Ленту набивать умеешь?

Набивали молча. Патроны шли сквозь пальцы, звякали, укладывались. Потом она заговорила — про старшину, который третью неделю не давал ветоши, а вчера дал, но такую, что лучше б не давал; про то, что у неё дома, под Миллеровом, остался кот, рыжий, наглый, ворюга, и мать в письме отписала, что кот жив и даже разжирел, и вот этому она верить не хочет, потому что чем бы там кот отъелся.

— Врёт мать, — заключила Клава. — Успокаивает. — И следом, без всякого перехода: — А тебе, значит, не дали.

— Не дали.

— Дадут. — Она защёлкнула коробку. — Ты только не вздумай из-за этого лезть куда не надо. У нас тут один такой лез. Долез.

Кто именно и куда долез, она не сказала, а я не спросил.

В хате Ерёма при коптилке дописывал письмо в Куйбышев — четвёртый лист, судя по толщине, и он его ещё правил. Про гребёнку Валя ответила, что гребёнка красивая, и он теперь третий вечер придумывал, что бы ещё выточить.

— Слышь, Сокол. — Он поднял голову. — А правда, что Тищенко чуть не убился, а ты его голосом вывел?

— Правда.

— Голосом! — Он посидел, переваривая. — Это ж надо. А я думал, из штопора только руками.

— Руками. Только руки у него в тот момент были не свои.

Он покивал важно, будто понял, и тут же полез с другим — про то, что после войны непременно выучится на инженера, и не на какого-нибудь, а на моторного, потому что мотор — это, если разобраться, самое главное, а всё прочее вокруг мотора только приделано.