— Нет, — я опустила голову, сжимая кружку так, что пальцы побелели. — Не лёгкий. Но простой. Просто сказать два слова, и всё закончится.

— Простой — не значит правильный. Веда хочет, чтобы он страдал. Ты хочешь, чтобы он жил. Или чтобы вы оба жили. Выбирай.

— Я выбираю рискнуть, — сказала твёрдо, поднимая глаза. — Лучше сгореть, чем забыть. Или чем убить. Я не хочу быть пустой. И не хочу, чтобы он умирал.

Марфа кивнула, будто только этого и ждала. Взяла мою руку, погладила ожог. Её пальцы были сухими, тёплыми, пахли травами.

— Золотой, — сказала. — Это хороший знак. Не бойся. Сердце умнее головы. Голова придумывает страхи, а сердце знает, как любить.

— А если сердце ошибается?

— Не ошибается. Ошибается голова. Сердце — никогда. Запомни это, Алиса. Когда будешь стоять перед Купалой и смотреть ему в глаза — слушай только сердце. Оно не подведёт.

— Тогда иди, — она поднялась, поправила косынку. — Он на Лысой горе. Ждёт. Сидит у зеркала с самого утра, не ел, не пил. Переживает.

— А вы?

— А мы подтянемся к ночи. С Леной, Катей, травками, заклинаниями. Может, и леший заглянет, если время будет. Я ему наказала.

Она протянула мне пузырёк — новый, с мутной жидкостью, на дне плавали какие-то травинки, мелкие, похожие на хвою.

— Выпей перед выходом. Для храбрости. И для ясности ума. Только не сразу, глотками. А то сердце остановится, мне потом отвечай.

— Спасибо, Марфа.

— Не благодари. Лучше возвращайтесь живыми. И носки мне потом верни — я для вашей двойни вяжу, не пропадать же добру.

Я встала, поцеловала её в морщинистую щёку. Кожа у неё была мягкая, тёплая, пахла старушечьими духами — розами, что ли. Она отмахнулась, но я заметила, как блеснули её глаза — влажные, как у бабушки, которая провожает внучку на войну.

17:00. Лысая гора. Опушка.

Таксист на этот раз был другой — не Зафар, а молчаливый мужчина в кепке, с сигаретой в зубах, с лицом, изрытым оспинами. Он высадил меня у знакомого указателя, покосившегося, с надписью «Лысая гора — 500 м». Внизу кто-то маркером приписал «не ходи, убьёт», а ниже — «шутите, да?». Я усмехнулась. Первый раз меня это напугало. Теперь — нет.

Солнце клонилось к закату, воздух был тёплым, пах хвоей, смолой и нагретой за день корой. Птицы щебетали, где-то стучал дятел — тук-тук-тук, мерно, успокаивающе. Я пошла по тропинке, той самой, по которой бежала тогда, в первую ночь. Тогда я боялась. Сейчас — нет. Сейчас внутри была только решимость и странное спокойствие, как перед прыжком в воду с вышки. Я сделала глоток из пузырька Марфы — горько, обжигающе, по телу разлилось тепло.