— Боишься? — спросила шёпотом.

— Не за себя, — ответил он, глядя на костёр. В его глазах отражалось пламя — жёлтое, оранжевое, алое, как в тот раз на лугу, когда мы танцевали.

— За меня?

— За нас.

Я сжала его ладонь. Ожог на запястье светился золотом — ровно, спокойно, как маяк в ночи. Провела по нему большим пальцем, и он будто отозвался теплом — слабым, но живым, как дыхание спящего ребёнка. Внутри, где-то глубоко, пульсировало — не боль, не страх, а что-то первобытное, древнее, что не поддавалось контролю.

В четверть двенадцатого ночи костёр в центре поляны, зажжённый Марфой из сухих веток, полыни, зверобоя и ещё каких-то трав, которые она достала из мешка, взметнулся высоко, почти до макушек сосен. Запахло дымом, мятой и чем-то сладким — мёдом, и ещё можжевельником, и чуть слышно — полынью, горькой и терпкой. Дым не рассеивался, а тянулся вверх ровным столбом, будто кто-то держал его за ниточку, будто сама земля дышала в ожидании.

— Он идёт, — сказал домовой, поднимая голову. Нос у него был красный, глазки маленькие, но зоркие, как у мыши. Он принюхался, и его борода взметнулась, будто от ветра.

— Чувствую, — добавил водяной, шумно вздыхая. От него пахло ряской, тиной и чем-то кислым, как квашеная капуста. Он переступал с ноги на ногу, и под его босыми ступнями чавкала земля, превращаясь в жижу.

Пламя костра вспыхнуло ярче — так, что мы зажмурились. Вытянулось, превратилось в фигуру. Высокую, тонкую, с венком из огненных цветов на голове. Купала вышел из огня — не из зеркала, как в прошлый раз, а прямо из пламени, будто оно было его домом, его одеждой, его телом. На нём были не шорты и футболка, а длинная белая рубаха, расшитая золотыми нитями, и льняные штаны, перехваченные кожаным поясом с медными бляхами. Босой, как всегда. Волосы распущены, в них — живые цветы, которые горели, но не сгорали, переливались алым и золотым, как угли в костре.

Он обвёл поляну взглядом — белые глаза с вертикальными зрачками остановились на каждом из нас. Лена попятилась, упёрлась спиной в сосну, её серьги-ананасы жалобно звякнули. Катя побледнела, но не отступила, только сжала аптечку так, что её пальцы побелели. Марфа скрестила руки на груди, и я заметила, как под её косынкой блеснула серебряная серьга — оберег. Домовой спрятался за водяного, а водяной замер, выпучив глаза, и его чешуя зашевелилась, будто он пытался слиться с землёй.

— Ну что, смертные? — сказал Купала, голосом громким, раскатистым, как гром в горах, как камнепад. — Собрались? Свидетелей привели? Домового, водяного... Марфу, кикимору. А где леший? Ноги болят?