— Не твоё дело, — буркнула Марфа. — Леший на пенсии, имеет право. И вообще, он сегодня носки вяжет.

— Имеет, — усмехнулся Купала. — Но мне без него скучнее.

Он перевёл взгляд на меня. В его глазах не было злобы — только холодное любопытство, как у кота, который играет с мышью перед тем, как её съесть.

— Ты, Алиса. Выбрала?

Я сделала шаг вперёд. Яр хотел остаться рядом, сжал мои пальцы, но я мягко высвободила руку. Внутри всё дрожало, но заставила себя выпрямить спину, поднять голову, смотреть прямо в эти белые, пугающие глаза.

— Выбрала, — сказала громко, чтобы все слышали. Голос не дрожал. Я сама удивилась — он был твёрдым, как сталь, как приговор.

— И что же? — Купала склонил голову набок, как любопытная птица, и венок на его голове вспыхнул ярче, осыпав его плечи золотыми искрами.

— Я люблю его.

Купала поднял бровь. На его губах заиграла лёгкая усмешка — не злая, не добрая, а какая-то всезнающая, как у учителя, который знает, что ученик ошибётся.

— Это не ответ. Ты должна сказать — вслух, при всех. Без намёков, без недомолвок, без красивых метафор. Просто — три слова. «Я тебя люблю». Или «Я люблю тебя». Как хочешь. Но чётко. Чтобы боги слышали. Чтобы земля слышала. Чтобы мёртвые в Нави слышали.

Я повернулась к Яру. Он стоял в двух шагах, бледный, с мокрыми от слёз глазами, с дрожащими губами. Луна освещала его лицо, делая его почти прозрачным, будто он был сделан из стекла, которое вот-вот разобьётся. Взяла его за руку, посмотрела в глаза — в эти янтарные, тёплые, родные глаза, которые сейчас стали карими, почти чёрными от напряжения.

— Я люблю тебя, — сказала. Громко, чётко, чтобы каждое слово отпечаталось в воздухе, в земле, в звёздах. — Яромир. Не как Змея, не как должника, не как демона. А как мужчину. Как того, кто варил мне кофе по утрам. Кто учился готовить пиццу с ананасами и поджигал сковородки. Кто прикрывал меня от Антона и от Оли. Кто танцевал со мной на лугу, когда трава светилась. Кто водил меня в Навь и держал за руку на Калиновом мосту, когда я плакала. Кто показал мне мою маму и мою девочку. Я люблю тебя. Безумно. Навсегда. Наперекор всему — тебе, Купала, слышишь? Наперекор тебе! Наперекор твоим правилам! Наперекор твоим проклятиям! Я люблю его, и ты ничего с этим не сделаешь!

Тишина. Даже ветер затих. Даже свечи на пне перестали гореть — пламя замерло, будто его заморозили, будто время остановилось. Только луна светила, только костёр трещал, да где-то вдалеке ухнула сова, и её крик прокатился по лесу, как похоронный плач.

Купала засмеялся. Сначала тихо, потом громче, потом — раскатисто, как гром, который сотрясает небо, как землетрясение. Его смех отдавался в деревьях, в земле, в наших грудных клетках, заставляя сердце биться чаще. Водяной зажал уши руками. Домовой заплакал и спрятался за пень.