— Алиса, — сказал он. Голос севший, хриплый, как у человека, который только что выжил в пожаре. Попытался встать, но ноги не слушались, и он опёрся на руку, стоя на одном колене.

Смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни тепла, ни желания, ни боли. Просто смотрела на мужчину, который стоял на коленях в грязи и траве, и думала: «Он красивый. Наверное. Раньше я бы это чувствовала. А теперь — просто факт. Как то, что трава зелёная, а небо тёмное, а костёр горит».

— Поздравляю, — сказала равнодушно. Голос не дрожал. — Ты свободен. Проклятие снято. Ты человек.

— Алиса, — он протянул руку. Пальцы дрожали, как осиновые листья. — Ты... ты не чувствуешь?

— Нет, — посмотрела на его руку, но не взяла. Рука была красивой, сильной, с длинными пальцами, с едва заметными шрамами от старого меча. Просто рука. Просто конечность. — Купала забрал любовь. Всю. Я теперь пустая. Как выжженное поле. Как эта поляна после пожара.

— Не пустая, — сказал Яр, вставая. Он шатался, как будто только что научился ходить, как будто его тело было ему чужим. — Ты просто забыла. Но я помню. И буду помнить за двоих. За троих. За всех.

— Не надо, — отвернулась. — Отвези меня домой. У меня завтра... — запнулась. — У меня нет работы. Я уволилась.

— Тогда отвезу тебя домой просто так.

— Хорошо.

Лена всхлипнула. Я услышала — звук был громким в тишине, как разбитое стекло. Катя закрыла лицо руками, и её плечи затряслись. Марфа перекрестилась на луну — три раза, мелко, истово, шевеля губами в безмолвной молитве. Домовой заплакал, вытирая слёзы бородой, и его всхлипы были похожи на писк мыши. Водяной вздохнул, и от его вздоха повеяло сыростью, тиной и чем-то безнадёжным.

— Не плачьте, — сказала я. — Всё хорошо. Он жив. Я жива. Купала доволен. Все довольны.

— Я не доволен! — крикнул Яр. В его голосе была боль, такая сильная, такая живая, что Лена вздрогнула и прижалась спиной к Кате. — Я не доволен, Алиса! Ты — пустая! Ты — не ты! Ты — моя любовь, а ты стала куском льда!

— А это уже не моя проблема, — ответила и пошла к опушке, где стояло такси.

В половине двенадцатого ночи Зафар — тот самый, из первой ночи — ждал, курил, смотрел на луну, и дым от его сигареты смешивался с туманом, который поднимался от земли. Машина была жёлтой, как тогда, с тем же ароматизатором «ваниль» в салоне. Он увидел меня, открыл рот, выронил сигарету, и она погасла в сырой траве.

— Девушка, вы... вы целы?

— Цела, — ответила, садясь на заднее сиденье. — Везите домой.

— А... тот мужчина? — он кивнул на Яра, который шёл за мной, шатаясь, как пьяный.