«Странно, — подумала. — Раньше я бы плакала. Сейчас — просто констатирую факт. Он расстроен. Я не расстроена. Я вообще ничего не чувствую».

Провела рукой по ожогу. Он потускнел — был золотым, стал серым, как пепел, как зимнее небо. Не пульсировал, не грел. Просто рисунок na коже. Просто напоминание о том, что было.

— Ты умер? — спросила шёпотом.

Ожог не ответил.

В начале второго ночи лежала в темноте, смотрела на проектор звёздного неба. Звёзды кружились, белые, холодные, далёкие, равнодушные. Лена подарила этот проектор, чтобы я помнила, что вселенная больше моих проблем. Сейчас вселенная была такой же пустой, как я. Смотрела на искусственные звёзды и не чувствовала ничего — ни восхищения, ни тоски, ни надежды.

Закрыла глаза. Сон не шёл. Думала о том, что сказал Купала: «Через год проверю». Год без чувств. Год с Яром, который будет смотреть на меня любящими глазами, а я буду смотреть на него пустыми. Год, в котором он будет пытаться растопить лёд, а я не буду знать, что такое тепло. Год, в котором каждый его вздох будет напоминать мне о том, что я потеряла, но я не смогу даже пожалеть себя.

«Может, это и есть настоящее наказание, — подумала. — Не смерть. А жизнь без любви. Жизнь, когда ты помнишь, что когда-то любила, но не помнишь, как это — чувствовать. Как смотреть на фотографии и знать, что на них ты была счастлива, но не понимать, что это значит. Как читать книгу, в которой герои страдают, и не верить, что так бывает».

За стенкой тихо. Яр не спал — слышала, как он ходит по комнате, как иногда останавливается у моей двери, но не стучит. Слышала, как он садится на диван, как скрипят пружины, как он вздыхает — тяжело, протяжно, как умирающий.

— Спокойной ночи, Яр, — сказала в пустоту. Голос ровный, без эмоций, как у автоответчика.

— Спокойной ночи, Алиса, — ответил он через стену.

Голос у него был тихим, грустным, с каким-то надломом, как у человека, который потерял всё. А я не могла пожалеть его. Потому что не могла ничего. Потому что во мне не осталось ничего, кроме пустоты и странного, холодного спокойствия.

Кощей подполз к подушке, ткнулся мокрым носом в щёку. Погладила его — просто движение, просто рефлекс. Кот замурлыкал, но неуверенно, будто проверял, жива ли я ещё.

— Я жива, Кощей, — сказала. — Просто не чувствую. Но это пройдёт. Или нет. Не знаю.

Кот вздохнул и уткнулся носом в мою шею. За окном светила луна — круглая, жёлтая, равнодушная. Такая же, как в ночь, когда я шла в лес с зеркалом и свечами. Тогда я боялась. Теперь — не боялась ничего. И это было страшнее любого страха.