— Он никогда не доедает, — замечает он.

— Он приносит подарки. Как кот.

— Как кикимора, — поправляю. — Марфа его научила.

В подтверждение слов из леса выходит Марфа. На ней новый платок — ярко-малиновый, с кистями, и она явно при параде. За ней, кряхтя, идёт леший, опираясь на клюку из берёзы. Он несёт охапку сухих веток.

— Грибы собирали? — спрашивает Яр.

— Травы, — отвечает Марфа, садясь на пенёк, который притащил для неё домовой. — Полынь кончилась, а без неё обряд не тот.

— А леший зачем?

— Он мне нужен, чтобы ветки держать, — она строго смотрит на Яра. — Не лезь не в своё дело.

Леший молча кладёт ветки в костёр, садится рядом с Марфой и протягивает ей флягу.

— Квас? — спрашивает она.

— Морс, — отвечает он. — Брусничный. От давления.

— У тебя давление?

— У меня радикулит. А давление — у водяного.

— Так ты водяному и передай.

Леший вздыхает и убирает флягу обратно в карман.

В одиннадцатом часу Марфа встаёт и объявляет: — Начинаем. Купала уже здесь. Чую.

— Я тоже, — добавляет леший. — За берёзой стоит, на нас смотрит.

Оглядываюсь. За берёзой, у самой опушки, маячит тень — высокая, тонкая, с венком из огненных цветов. Но когда хочу рассмотреть, тень пропадает. Только лёгкий холодок пробегает по спине — не страшный, а знакомый, как старый друг, которого не ждала, но не боишься.

— Он не вмешивается, — говорит Яр. — Просто наблюдает.

— Как в прошлом году, — вздыхаю.

— Как всегда.

Вокруг поляны, прямо из земли, начинают пробиваться слабые золотистые огоньки. Цветы папоротника — те самые, которые не цветут по-настоящему, но в эту ночь светятся тихим, ровным светом. Они мерцают у корней сосен, на кочках, у пня, на котором сижу. Провожу рукой по одному — лепестки тёплые, как живые, пахнут мёдом.

Марфа протягивает нам по пучку полыни.

— Рассказывайте то, о чём молчали. Каждый по одному. Без обмана.

— Кто первый? — спрашивает Яр.

— Ты, — отвечает Марфа. — Ты должен был начать ещё в прошлый раз, но вы отвлеклись на фейерверк.

Помню тот фейерверк. Лена тогда подожгла куст крапивы, и все три дня чесались. В этот раз она обещает быть осторожнее, но не верю.

Яр откашливается, бросает полынь в костёр.

— В ту ночь, когда ты убежала в такси, я не стал тебя преследовать. Не потому, что не мог — мог. Не потому, что не хотел — хотел. Я остался потому, что испугался.

— Чего? — спрашиваю.

— Что ты закричишь. Что вызовешь полицию. Что я тебя больше никогда не увижу. Я стоял на обочине и смотрел, как твоя машина скрывается за поворотом, и думал: «Если я догоню её, она уедет навсегда. Если не догоню — она вернётся сама».