Считаю, это грёбаное фиаско.
Глава 7
— Попалась, мелочь, — шипит ушлёпок Лефевро. Барро опасно скалится, рывком закидывает верещащую меня себе на плечо и тащит в укромное местечко, какое я забила под курилку. Опускает на ноги и толкает в объятия Фиата.
Талию сжимают его крепкие лапищи, мнут ткань кителя и нагло забираются под него, затем с садисткой ухмылочкой на сексапильных губах он выдёргивает рубашку, притрагиваясь кончиками пальцев к животу. К заднице прижимается Барро, елозит оттопыренной ширинкой по ткани, дающей понять, насколько этот самец возбуждён, а судя по внушительному бугру, у него в штанах лишь немного уменьшенная копия жеребцового фаллоса. Воистину, с таким орудием ему только лошадей шпилить.
— Отпустите, уроды похотливые, — рычу разъярённой кошкой и брыкаюсь своевольной львицей. Ну, не лошадкой же себя теперь нарекать. — Лефевро, блядь! Убери от моих девочек свои шлюханские лапы, слышишь меня?!
Фиат недобро усмехается. Его глаза и длинный нос слишком близко, и я могу хорошенько разглядеть не только порочные искры, но и отметить, что придурок страдает врождённой гетерохромией. Один его глаз –– голубой, с ярко-синей каймой по радужке, а второй –– прозрачно серый, смотрится сие великолепие несколько жутко. А издалека мне казалось, оттенок его глаз просто серый, как грязь под нашими армейскими ботинками.
— Строптивая кобылка, — шепчет этот жеребец, разминая своими лопатами мне задницу, шумно нюхает волосы, наматывает собранные в хвост пряди на кулак и дёргает на себя, присасываясь к изгибу беззащитной шеи. Помимо воли вырывается тихий стон. Бессовестные пальцы забираются под резинку штанов, умело потирают клитор через тонкую ткань трусиков. Бля-я-я… — Умничка, сладкая девочка, — бормочет самец, тем самым возвращая меня из плена розовых единорогов.
Твою ж мать. Чуть лужицей не растеклась у ботинок этих уродов. Ладно лужицей, чуть трахнуть себя не дала, это серьёзней!
— Отпустите, сказала! — ору, дергаюсь между придурками, пихаю руками, но проще гору сдвинуть, чем этих двоих. В ход идут ногти. Болезненно шепчу, обломав один об плечо Лефевро и бедро Барашки. Ну, твари.
— Перестань, Анна, — тянет Лефевро, вылизывая языком местечко за ушком. — Тебе же самой нравится нам отдаваться. Расслабься. — Набрасывается на приоткрытые в возмущении губы, раздвигая их языком, в то время как жеребец методично одной рукой расстёгивает на мне брюки, а второй хозяйничает на своих.
А вот это уже совсем не смешно. Это уже полный пиздец.
С наслаждением цапаю Фиата за губу и под грязный, отборный русский мат, резко разворачиваясь, коленом проезжаюсь по паху Барро, у которого из-за резинки брюк торчит покрасневшая голова жеребца; отпрыгиваю в сторону под хриплый болезненный стон. Музыку в студию, епт твою мать!