Он долго молчал.
— Чего хочешь ты?
Вопрос прозвучал так просто, что я не сразу смогла ответить.
— Сегодня?
— Сегодня.
Я посмотрела на лабораторию.
На разбитую чашу под тканью.
На записи опыта.
На его руку, к которой вернулась чешуя.
— Хочу, чтобы вы выздоровели не ради меня и не ради искупления. Потому что ваша жизнь имеет ценность сама по себе.
Северин не отвел взгляд.
— Хорошо.
— Хочу, чтобы вы не делали из каждого правильного поступка ступень к возвращению брака.
— Хорошо.
— Хочу иметь право чувствовать к вам что угодно. Любовь, злость, страх, желание, недоверие. Не выбирать одно чувство только потому, что остальные неудобны.
— Имеешь.
— Это не вы мне даете.
— Да. Неправильно сказал.
Он исправился сразу.
— У тебя есть это право.
Я встала.
Медленно.
Ноги удержали.
Эдита запретила ходить без помощи, но лаборатория была маленькой. До кушетки Северина оставалось два шага.
Я подошла.
Он не двигался.
— Мирелла?
— Молчите.
Я коснулась его лица.
Не для осмотра.
Не проверяя температуру, пульс или магию.
Просто провела пальцами по щеке, которую знала много лет.
Северин закрыл глаза.
Не потянулся навстречу.
Не взял меня за руку.
Ждал.
Я наклонилась и поцеловала его.
Первое мгновение он оставался неподвижным, будто боялся, что любое движение превратит мой выбор в его действие.
Потом осторожно коснулся моей талии правой рукой.
Не удерживал.
Только поддерживал, потому что я все еще была слаба.
Поцелуй не походил на наши прежние.
В браке близость была привычной, теплой, иногда торопливой, иногда сонной. Мы знали, как прикоснуться, чтобы другой ответил, и редко задумывались о каждом движении.
Теперь ничего не было привычным.
Между нами стоял Совет.
Развод.
Поддельные документы.
Белые флаконы.
Моя аптека.
Его договор лечения.
Каждая причина не доверять.
И все годы, когда я любила его.
Я сама усилила поцелуй.
Северин ответил только после этого.
Его губы были теплыми. Дыхание сбилось. Пальцы на моей талии слегка сжались и сразу ослабли, оставляя мне возможность отступить.
Я отстранилась первой.
Не далеко.
Наши лица оставались близко.
— Это не значит, что я возвращаюсь, — сказала я.
— Знаю.
— Не значит, что простила.
— Знаю.
— Не дает вам права завтра войти и вести себя как муж.
— Не буду.
— И не обещает, что будет второй раз.
Северин открыл глаза.
— Хорошо.
В его лице не было разочарования.
Только осторожная радость, которую он не пытался превратить в требование продолжения.
— Почему тогда улыбаетесь? — спросила я.
— Потому что ты меня поцеловала.
— Я могу передумать.
— Можешь.
— Уже начинаю.
— Тогда я перестану улыбаться.
Он попытался сделать серьезное лицо.