«Объясню. Необходим. Тактильный контакт», — снова пронеслось в сознании Погремушки, и она медленно повернулась к Сороке.

— Опусти-ка пушку, малец… — прошептала Яна, сглатывая комок. — Кажется, этот уродец пытается нам что-то сообщить.

Девушка слышала много баек о подобном псевдоразумном поведении животных. О том, как собаки древности перед землетрясением выталкивали хозяев на улицу. О преданных и умных лошадях, танцевавших под музыку. О питомцах, приносивших тапки или находивших сорвавшихся в колодцы детей.

Но выродок, стискивающий пальцы вокруг её левого запястья, не был домашним питомцем. Он был результатом кропотливой работы тысяч учёных, причём результатом опасным. Разработавшим и запустившим в массы такую добровольную казнь, как Лотерея…

— Ты чего, егерь? — не разжимая губ, с негодованием выдавил Сорока. Рука всё ещё тряслась, неровен час, нажмёт на спусковой крючок против воли. — Долбанулась, что ли? Отклонись-ка влево, я ему промеж рогов…

— Опусти пушку, — спокойно, не повышая голоса, повторила Яна.

Демонстративно спрятала «Наган» в кобуру, застегнула. И, надменно глядя на создание, назвавшее себя Петром, с вызовом дёрнула подбородок вверх:

— Ну, болезный, выкладывай, если есть о чём потолковать…

Тот смутился, не улавливая смысла незнакомых слов. Вообще не улавливая смысла слов. Но руку девушки он держал не просто так — прищурился, соображая. А потом невероятным новым узором пустил в её сознание объёмную, выпуклую мысль:

«Благоприятнее формулируй в голове. Аудиальный канал атавизм. Вербальный канал невосприимчив».

Поняв, чего хочет спасённый ей самец, Яна чуть не выругалась.

Её начало мелко и часто потряхивать, и она встрепенулась, чтобы не выказать слабины. Впервые в жизни егерь вот так близко, лицом к лицу, находилась к млекопитающему, которое презирала всей душой. И не просто находилась, но и готовилась выслушать мысли, внедряемые ей в голову. Образы обрывочные, путаные, наполненные разноцветными завихрениями, отчего каждый из них представлялся фрагментом мозаики, рассыпанной по невесомости её черепной коробки.

Сорока, с недоумением уставившийся на парочку из-за яркой колонны фонарного луча, пистолет всё же опустил. Сделал к ним шажок, держась настороже.

— Если увижу неладное, — тихо предупредил он, и в голосе читалось неприкрытое беспокойство, — сразу начну стрелять. Ясно?

— Да ясно! — так же негромко огрызнулась Погремушка, увидев понимание и в глазах Петра. — Ты бы лучше этого… парникового тоже за руку взял, малец. Кажется, молчунишка нам обоим тут что-то поведать готов.